Филлис насупилась, глядя на лирического левиафана с искренней угрозой и многозначительно поигрывая лентой дохлых кроликов.
– Блесть у нас уже гимн.
Билл оттер Филлис, чтобы не отпугнуть очередного во всем угодного духа, вернув разговор от музыкальных достоинств гимнов к более насущным вопросам.
– Том, тут такое дело: мне надо зайти сюда, в «Веселых курильщиков». Я кой-кого ищу, и он может блесть прям там, но, если чесн, желанием заходить я не горю – при своем-то размере и куче шизиков, которая там сидит. Не мог бы ты нас препроводить, приятель? Меня с этим шкетом?
Добродушный колосс радостно просиял:
– Хочешь в «Курильщиков»? Ну так бы и сказал. Я сам туда иду. У меня концерт с моей новой группой, «Дырки в черных футболках». Мы блесть много лет «Загробные сенсации Тома Холла», но потом мне надоело и я все поменял. Ну конечно, я тебя туда возьму, маленький Берт Нож. Ха-ХАРРР! Не брошу же тебя сидеть на пороге с бутылкой «Короны» и пачкой чипсов, пока сам, как плохой отец, пойду пить, правильно? Хар-хар-хар. Пошли.
На этом Том прижал ладонь к висящей 2D-ткани двери и толкнул. Портал раскрылся внутрь и от них, приобретая при этом третье измерение. Он вел в унылый узкий коридор с депрессивно-темными обоями – казалось, что пространство вырезано прямо в воздухе, а когда Билл из интереса заглянул за дверной косяк, оказалось, что оно совершенно невидимо сбоку. Том уже вошел и топал по мрачному коридору, которого не было, если смотреть со стороны. С последним тревожным взглядом на Филлис и все еще волоча Майкла Уоррена за руку, Билл переступил порог и плотно закрыл за собой дверь. Вместе с обалделым маленьким подопечным он последовал за всеми любимым шоуменом в пресловутый призрачный паб, прислушиваясь к растущей громкости пандемониума, пока приближался к гниющей лестнице в дальнем конце прохода.
Не сбиваясь с вальяжного неторопливого шага, Том оглянулся через плечо полосатого, как мятная конфета, пиджака, рассматривая пару фантомных детей, послушно семенящих следом, пока их шлейфы из остаточных изображений целиком проглатывались его собственными, куда больше размером.
– Ну а кто таков этот маленький херувимчик? Нас не представили. Его я тоже должен помнить? Боже, да это не Джон Уэстон ли, а? Ха-ХАРР!
Билл, уже сам посмеиваясь при мысли, что из Майкла Уоррена может вырасти их общий знакомый и химическая и человеческая ходячая катастрофа, которую назвал трубадур, отрицательно покачал головой, ненадолго отрастив пару новых.
– Нет. Нет, это Майкл Уоррен, и ему столько лет, сколько кажется. Технически счас он мертвый, но, как бы, в 1959-м он в коме или что-то в этом роде, минут на десять, такшт еще смоется от нас в мир Внизу и обратно к жизни. Он младший брат Альмы Уоррен. Ты же помнишь Альму.
Том встал, как задумчивый истукан, у основания ветхой лестницы.
– Как же не помнить Альму. Я пережил кремацию, а не маразм. Она читала на моих похоронах стишки, про то, как я своим… мужественным… станом… проломил три ее дивана, корова непочтительная. А это, выходит, альмин братец Майкл. Майкл. Знаешь, кажется, мы с тобой встречались: я приходил сыграть на празднике, который вы устраивали в честь дня рождения твоей тетушки, когда она умерла за день до того и не смогла прийти. Конечно, тогда ты блесть куда старше. Похоже, тебя время пожалело. Ха-ХААААР! Приятно познакомиться, Альмин братец.
Подоткнув впечатляющую трость под мышку, Том нагнулся и обходительно пожал руку Майклу – крошечная ладошка ребенка исчезла в лапище музыканта по предплечье.
– Знаешь, для компании, с которой я играю, «Дырки в черных футболках» – Джек Лэнсбери, Тони Марриот, Герцог и остальные, – название я взял из сна о твоей сестре. Во сне она выложила трех моих детей на железнодорожных путях и говорит, что если их переедет поезд, то они станут невидимыми. А задумала она, что, когда они станут невидимыми, мы оденем их в старые футболки и устроим шоу под названием «Дырки в черных футболках». Ха-ХААР! Старая добрая Альма. Даже во снах даст всем сто очков вперед!
После этого громкого восхваления они приступили к подъему по скрипящей призрачной лестнице в главный бар «Веселых курильщиков». Где теперь и находились, ютясь в укрытии ражего исполнителя, нервно выглядывая между его ног, убранных медвежатами, на невменяемый ужас происходящего.
Ужас не «Техасской резни бензопилой» – не хватало ни цвета, ни крови. А ужас «Доктора Калигари», снятый на огнеопасную и просроченную пленку, – жуткие черно-белые эпизоды, тающие на глазах от жара проектора, покрываясь сыпью сверхновых. Корчащиеся иероглифические филиграни накорябаны на расцарапанных древних столах, вырезаны на каждой голой поверхности стены столетними палимпсестами желчи и горечи. На каждую четкую деталь воскрешенной питейной проливался гнилым серебром свет – капал с насосных ручек, сделанных из лошадиных черепов, бликовал на треснутом призрачном зеркале, висящем за дозаторами, где не отражалось ничего, кроме пустой обугленной комнаты. Но на самом деле бар «Веселых курильщиков» не был обугленным – как не был он и пустым.
