Они добрались до двери на улицу, вылетели на дорожку под фонарями, где их дожидались друзья. Захлопнув воздушную дверь обратно в ее 2D-состояние, Билл сообщил Филл разведданные о местопребывании Фредди Аллена, вслед за чем банда снялась с места в направлении Овечьей улицы. Поплыв в воздухе или подпрыгнув с места, детвора поднялась с дорожки, размазалась над оживленной развязкой Мэйорхолд и влилась в устье Широкой улицы, пока остаточные образы мешались с выхлопными газами.
Призрачные дети помчались по угрюмой от машин автостраде вдоль трехфутовой бетонной стенки центрального отбойника, пока по бокам в противоположных направлениях лились реки яркого света и металла. Они приближались к Регентской площади, где встречались Широкая и Овечья улицы, – к северо-восточному пределу Боро, обозначенному на трильярдном столе англов грубо нарисованным черепом; лузе гибели, квадранту смерти. Здесь сжигали ведьм и еретиков, здесь насаживали головы на пики, и астральные остатки этих жутких моментов иногда виднелись в ясные дни, несмотря на прошедшие столетия. Билла не в первый раз прошибла мысль, каким же невероятно странным местом было и всегда будет Боро.
Сам Билл здесь не родился и даже не жил, но отсюда была родом мамина сторона семьи. Билл, как и расхититель поместий Тед Трипп, рос в Кингсли, но с раннего возраста слышал о Боро и их то чудесной, то жуткой ауре. Раздвоение личности района предстало во всей красе, когда Билл обменивался историями из детства с Альмой – пугающей старшей сестрой крохотного привидения, которое он как раз сопровождал по Широкой улице. Альма рассказала о том, что произошло, когда она посещала свою, судя по всему, очень грозную бабушку Мэй на Зеленой улице. У Мэй на заднем дворе был курятник, как у многих в дни послевоенной экономии. Альма мечтательно вспоминала волшебный случай, когда папа позвал ее посмотреть, что творится на кухне у бабки. Сидя на верхней каменной ступеньке, она любовалась низким полом, целиком покрытым пушистыми желтыми цыплятками, что чирикали и запинались на тонких ножках. Это был идиллический аспект Боро, а встречный рассказ Билла в ответ на историю Альмы, хотя во многом похожий, отражал скверный лик старого района.
Билл тоже посещал родственников в Боро, но в случае Билла речь шла о дедушкином доме на Комптонской улице. Его тоже сопровождал родитель, как и Альму, но мать, а не папа, и на кухне тоже ожидало чудо природы, только вовсе не такое чарующее, как пасхальное видение, запомнившееся Альме. Дед Билла в свое время ловил угрей и делал собственное заливное. В ту оказию, когда его навестили пятилетний Билл с мамой, старик только что принес домой свежий улов молоди, которых загреб неводом из кишащих орд, как раз отправившихся вверх по реке Нен на нерест. Он свалил их в большой железный котел, плотно прикрыл крышку и отнес на кухню, чтобы убить и разделать. Билл всего лишь хотел посмотреть на угорька-детеныша, и, как мамка и дедушка ни пытались его отговорить, втолковывая, что угрей выпустят в запертой кухне, которую не откроют, пока не покончат с делом, он стоял на своем. Даже в том возрасте он все делал по-своему, и даже в том возрасте все обязательно кончалось чем-нибудь страшным. Тот раз не стал исключением. Он последовал за дедом на кухоньку, и мама закрыла за ними дверь с другой стороны. Она, в отличие от некоторых, имела соображение и отлично знала, что будет дальше. Дедушка Билла осторожно сдвинул с котелка железную крышку.
Из емкости жуткой пеной вскипели скользкие черные вопросительные знаки, отчаянно желавшие свободы, и тут же очутились повсюду. Этой дряни было не меньше двухсот штук – обрезков камер с пронизывающими глазками, что рябили на затоптанных плитках кухонного пола и захлестывали даже стены, дверь, ножки стола, вопящего пятилетку. Они накрыли его с головой, были за пазухой и в рыжих волосах, и он слишком поздно понял, почему никто не откроет кухонную дверь, пока все не кончится. С мрачным лицом, через какое-то время с ног до головы вымокший в рыбьей крови, дедушка Билла пачками обезглавливал и чистил скользкую мерзость. И все равно это заняло добрых полчаса, после чего Билл уже остался с неизлечимой травмой – трясся, пялился в пустоту и что-то бормотал, вовсе не такой довольный пережитым опытом, как Альма с ее милыми цыплятками. Но таковы уж были Боро, думал он теперь: пушистые нежности по соседству с корчами страха и безумия.
