На каждом недолакированном стуле, в каждом углу с протертой заляпанной обшивкой сидели вырожденцы-возвращенцы района, который катился под горку несколько веков. Бар дышал в лицо воинственной эктоплазмой и потел кладбищенскими шутками, от которых побежали бы мурашки по коже, если бы у кого-то здесь была кожа. На пестром ковре, при ближайшем рассмотрении оказавшемся разными штаммами плесени на голых досках; под глазурованным никотином давящим потолком, увешанным ржавыми кружками, позеленевшими медными сбруями, а в одном углу – болтающейся мумифицированной кошкой; в атмосфере, как будто задымленной из-за перехлестывающихся остаточных образов, – буянили и гуляли уродливые духи Боро.
В одном углу сидел Джордж Блэквуд, гангстер и сводник, мельтешащий множеством рук при сдаче карт, – настоящий призрак, а не живой человек, каким его ранее видели Билл и банда в 1950-х. Блэквуд сидел за кособоким столом напротив от ужасающего крысятника, Мика Мэлоуна, в карманах пиджаков которого клокотали многоголовые хорьки, принюхиваясь к барной вони, пока его черно-белые терьеры рычали и щелкали зубами у полированных рабочих сапог. Будучи соучастником операции, когда Филлис сунула в котелок Мэлоуну призрачную крысу, Билл нырнул за пышную преграду Тома Холла, пока крысолов его не заметил.
Вокруг стойки столпились и другие покойники, которых Билл узнал, – по крайней мере, тех, у кого остались нормальные лица. Старик Джем Перрит держал в руке стакан с двойной порцией домашнего пунша из Паковых Шляпок таверны, выгнанного из ферментированных фейри-плодов. Он раскатисто гоготал над каким-то черным анекдотом с соседом по бару. Это был Томми Удуши Кошку, местное привидение и жертва свирепого зелья – как обычно называл его сам Билл, сидра из безумных яблочек. Неоднократное и продолжительное влияние сильнодействующего самогона сказалось на разуме Томми – том единственном, что скрепляло воедино его невещественную форму и сохраняло различные компоненты в правильном порядке. На глазах Билла испитые глазки распадающегося призрака отправились в медленное ползучее путешествие по небритой щеке к практически беззубому рту, который невообразимо гримасничал и корчился ровно посреди лба мертвяка, плюясь фантомной слюной от смеха. Центр внимания на месте, где обычно полагается быть носу, занимали ужасные спазмы перевернутого уха, напоминавшего цветную капусту. Предположительно, второе ухо и настоящий нос Томми отлучились на перерыв куда-то на затылок гротескно перемешанной головы, но скоро будут.
Хотя лик Удуши Кошку был почти невыносимым, он являл собой не самый жуткий номер в сцене, разыгравшейся перед баром. Вместе со стариком Джемом Перритом под его смех стервятника, с лесбиянкой-забиякой Мэри-Джейн и разношерстными монахами – клюнийцами и августинцами – Томми весело проводил вечер за просмотром буквально низменного спектакля: внизу, в досках у их шаркающих ног, копошилась, похоже, живая и разумная рельефная скульптура человека, сделанная из ожившего подвижного дерева. Судя по тому, что Билл смог разобрать в древесных завитках и головках опалубочных гвоздей, образовавших кричащее и кривящееся лицо застрявшей фигуры, это был молодой паренек, не старше девятнадцати. Он размахивал хилыми деревянными руками в воздухе, хватался и царапался сосновыми пальцами с изящной резьбой обкусанных ногтей в поисках опоры. Кукольные ножки трепыхались, согнутое колено, словно сделанное из гибкой древесины, ненадолго отрывалось от поверхности, выпрямлялось и снова тонуло в грязных истлевших досках. Джем Перрит озверело давил каблуком нос пойманного существа, выталкивая резную морду обратно под арабески плесени, хрипло регоча и изгаляясь над одушевленной статуэткой, пока топтал ее голову, чтобы она утонула в немытом полу.
– Пшел вон, дурак никчемный. Проваливай туда, где те и место. Нам тут такие не нужны!
Но эти слова, похоже, не относились к другому существу из необычно податливого пиломатериала, которое вышло из-под пола целиком и хныкало у бара. Вторая человеческая марионетка показалась Биллу старше, чем ее пойманный в полу и барахтающийся напарник-подросток, – где-то тридцати лет. Жутко ожирелая, с ясно выписанными на бритом черепе спиралями и узелками древесины, грузная кукла стенала и рыдала, пока по трясущимся деревянным брылям сбегали гладко вытесанные слезы из жидкой бальзы. Это можно было понять, ведь косматая любительница женщин и драк Мэри-Джейн схватила его за обструганную руку и вырезала призрачной отверткой на занозистой и сочащейся смолой плоти собственные инициалы. Зачем бы обреченный чурбан сюда ни явился, подумал Билл, ему надо было понимать, что в такой переполненной граффити забегаловке он покажется только чистым полотном.
