Из пасти Мэйорхолд вырвался сноп искр, заплясавших вверх во тьму позади силуэта зодчего. Где-то ниже провалились доски. Майкл все еще пытался смотреть куда угодно, только не на вид за поручнем. Старики в нижнем белье еще жались хнычущей и стенающей кучкой морщинистого розового и нечесаного серого. Человек с младенческим лицом еще распевал все тот же гимн со слезами на глазах, с безумной решимостью не отрывая взгляда от огненного марева. Взрывающийся человек дальше на балконе как будто помедлил, чтобы насладиться видом – одно зрелище с уважением любовалось другим. Где-то поблизости – возможно, этажом выше, – команда демонических пожарных обсуждала логистику тех дьяволов, что имели крылья и облетали для рекогносцировки преисподнюю бывшей городской площади. Майкл тянул время.
– Дно ям не полномаю! Порчему стоныко блед всеро от огного дремогроба?
Джон вздохнул.
– Из-за того, чем он блесть и что значил, вот почему. Деструктор уничтожал не только мусор Нортгемптона, а все общество, посреди которого его построили. Чтобы уничтожить людские мечты и надежды на лучшее будущее для детей, нужен особый огонь, и его люди в живом мире не видят, даже когда он превращает в щебенку их дома, школы и поликлиники. И такой огонь нельзя затушить, если просто снести мусоросжигатель, от которого он разошелся. Когда Деструктор разрушили еще в тридцатых, его действие распространилось на мысли людей о Боро и о себе. Это особый пожар, и он горит в сердце всего. Наши привидения и воспоминания тлели в полумире, пока не запылала сама Душа. Она горит, малек. Рай горит. Иди и смотри сам, чтобы потом убраться отсюда.
Все еще не убежденный обещанием скорого выхода из ужасной ситуации, Майкл сдвинул тапочек к краю площадки. Он не знал, от страха ли саднит горло или от гай-фоксовской гари в воздухе, но чуть ли не задыхался.
Почти у самых щербатых перил Майклу показалось, что поверх гомона дьяволов и истошного пения мужчины, голосящего один и тот же гимн, ему послышался мамин голос, но он понял, что это только мерещится. С Джоном и Филлис по бокам он подступил к короткому отрезку оставшейся балюстрады и опустил взгляд между покрытыми дегтем прутьями в ревущий, вращающийся зев Деструктора.
Это были песий хвост, прорва, прах – под, в и которым рано или поздно пойдет все. Это было то самое синее пламя, тот самый красный петух. В эту трубу назначен вылет, но и туда же ведут пути под откос, вымощенные благими намерениями. Это Другие. Это пух и прах, тартарары и навонтараты.
На щеках, лбу Майкла проступил розовый свет, а Мэйорхолд внизу была километровым полыхающим вихрем. Хуже того, как объяснил Джон, это был не обычный огонь, от которого закуривают сигарету или занимаются дома. Это была чистейшая и ужасающая поэзия огня, предававшая мораль, веру и человеческое счастье пламени, обращавшая хрупкие нити между людьми в пепел. Этот огонь раздувают приличиями, растапливают самоуважением и подкармливают любовью. Майкл взирал на искрящую и трещащую пропасть. По пылающим обломкам, обращающимся в магменном вареве, он понял, что оно пожирало не физическое, а лишь драгоценное топливо желаний, образов, идей и воспоминаний. Словно кто-то собрал тысячу семейных альбомов с фотографиями под уголками, памятных моментов, когда-то и для кого-то важных, и в припадке тоски или ярости швырнул в печь. В вулканической круговерти, в черно-красной гуще лениво плавали расплавленные случаи и обугленные картины.
