Он видел, как демонтажными домино падают друг на друга дома в террасах, как запутанные паутины джитти и объездов упрощаются до кубов многоквартирников, словно сортируются в гигантских картотеках. С дребезгом и визгом скатывались в бездну по дымному склону сотни наследных колясок. В подрумяненную тьму бесконечно валились все умершие питомцы, несметные птичьи клетки – пустые, если не считать помета и наждачки. Все пропавшие любимые игрушки. Девчонки, которые хотели стать медсестрами, гимнастками или кинозвездами, играли со скакалкой и с каждым прыжком старели в рабочих лошадок, в матерей по залету или в сетку для волос и лишние руки рядом с конвейером. Мальчишки, которые хотели стать футбольными героями, били, били и бились, так и не понимая, что все ворота закрыты, лишь нарисованы мелом на облезлых кирпичах. Со вздохом падали на щетинистые половики конверты с дурными вестями с фронта, банка или больницы. Отчаянный трактирщик на заднем дворе паба убивал молотком прохожую, а в начале улицы Алого Колодца устраивали шествия мужчины в черных рубахах с усами и бритыми черепами, выкрикивали лозунги и выкидывали руки как боги. Все горело и само не знало, что горело. Вот какие картины были в этом страшном последнем очаге.
Овечью улицу переломило напополам, ближний конец встал косогором почти на дыбы, а по нему сыпались пятьдесят лет Велопарадов. Девушки, одетые в фей и дребезжащие кружками для пожертвований, намеренно причудливые велосипеды с овальными колесами и мужчины, у которых головы из папье-маше с лепрозной облезшей покраской были больше их тел, – все они зашуршали по мусоропроводу в раззявленную домну Мэйорхолд и терялись навек. За ними кувырнулся военный оркестр Бригады мальчиков с перкуссионным лязгом барабанов и цимбал, и лишь одинокий глокеншпиль попытался провозвестить «Долгий путь до Типперэри», пока его не поглотил свет, гром, крах. По скошенным булыжникам скользили одиннадцатилетние мальчишки с мокрыми и пропахшими хлоркой волосами, с влажными багетами полотенец и плавками в портфелях, пытаясь задержать падение. Ничто не в безопасности – чувство безопасности загорелось первым.
Нырнули вниз ряды мясников, цирюльников, бакалейщиков и лавок сладостей, а потом и целая церковь, напоминавшая ему церковь Святого Андрея. Майкл наблюдал, как она неумолимо скрежещет и съезжает к пылающей кромке, а потом опрокидывается: известняковые контрфорсы крошатся, проливаются в огненную бурю ливнем толченого витража и тлеющих псалтырей. Скамьи, все еще с крошечными людьми, пролились из рухнувшего здания через разбитые двери и окна, пали во всепожирающую смертоносную геенну, словно ненужная кукольная мебель. Глаза щипало, но Майкл все смотрел, как его собственный дом на дороге Святого Андрея с закрытыми гофрированной жестью окнами беспомощно погружается в зыбучий буйный бурьян, труба постепенно исчезает под пятачком дерна, который и сам сползал к пеклу забвения по перевернутой улице Алого Колодца. Кони, волочившее звенящие молоковозы, пытались отпрянуть и прядали ушами, нервно фыркали, роняя дымящиеся волокнистые плюшки, полезные для роз, которые тут же сгребали в жестяные ведра чумазые детишки, летевшие за тягловыми по внезапному уклону. Все отправилось на костер, на чертову сковороду.
Майкл понимал, что в пепел обращался сам смысл, и не удивлялся, что многие из горящих и чернеющих сюжетов несли смысл только для него. Он видел, как его сухопарая бабуля Клара упала как подкошенная на солнечный кухонный пол – совсем не в красно-синюю плитку, как у них на дороге Святого Андрея. Он видел, как его бабка Мэй вцепилась в провисшую грудь, спотыкаясь в коридоре современной квартирки где-то не на Зеленой улице, пытаясь выбраться к двери и на свежий воздух, но завалилась ничком и околела. Он видел сотню других стариков и старух, расселенных из сносящихся домов, где они поднимали семьи; скинутых в далекие районы, где нет ни одного знакомого и которые отторгали трансплантат. Они десятками протягивали ноги на освещенных лестницах новых домов; в незнакомых квартирных туалетах; на невиданных паласах; на подушках в спальнях цвета магнолии, где они больше не могли проснуться. В огонь Мэйорхолд летели бесчисленные похороны и тайные подростковые романчики, и дружба разъехавшихся детей, разведенных по разным школам. Малыши начинали понимать, что вряд ли обвенчаются с однокашниками, как мечтали. Вся соединительная ткань, все чувства и знакомства становились углями. Он заметил, что плачет, и плачет, наверное, уже давно.
