Я вижу Бенедикта Перрита, который выписывает строки мучительной красоты, хохочет, пьет, спорит с призраками. Я вижу, как он сидит в одиночестве, не считая далеких сирен, как пальцы мнутся над пыльными клавишами печатной машинки в ночь перед выставкой Альмы Уоррен. Он взирает, как заблудившийся исследователь, на арктическую белизну пустой страницы в ожидании вдохновения, легчайшего мановения моего крыла. В трех милях от него под желтым светом фонарей Уайтхиллса, процеживающимся через занавески, Майкл Уоррен возится в постели и думает о похоронной процессии Дианы Спенсер, множестве людей на мосту, когда она прибыла в Нортгемптон. О глазах и молчании.
Я вижу Томаса Эрнеста Уоррена, отца Майкла, который копает ямы или отдыхает от работы с больной спиной, что как будто не сильно беспокоит его после ухода на пенсию. Ранее – ему двадцать, он учится бросать гранаты. Он в длинной шеренге людей, они один за другим запрыгивают на платформу к сержанту, срывают черенок с железного ананаса, считают до трех и швыряют сферу смерти через высокую стену из мешков с песком. Томми следующий в очереди, ему неймется все сделать правильно. Малый перед ним тянет чеку и начинает считать. Том, кипя энергией, уже запрыгнул на платформу сразу за нервным солдатом, который считает до трех, а потом случайно роняет смертоносную шишку у их ног. Прицелившись вдоль кия, я бью по сержанту, так что он летит вперед, раскидывает Томаса и второго человека по сторонам и одновременно сметает гранату за барьер; в лузу черепа, и мы, зодчие у стола, вскидываем руки. Да-а-а-а-а!
Я вижу пунктир и штриховку, вижу скань и растушевку. Я вижу, как Дорин Уоррен аккуратно разворачивает «Песенку» с вишней и ментолом и помещает в ротик младенца. Я вижу депутата Джима Кокки в постели с кошмарами. Я вижу уличного художника Наперстка Джеки и Тома Холла, призрака-менестреля. Я вижу Жирного Кенни Нолана, созерцающего самолично выведенный вид датуры, и улыбаюсь тому, что это «ангельские трубы», с поникшим в скорби белым колокольчиком цветка. Я вижу Романа Томпсона в чужой машине, поджидающего в тишине темного въезда на Рыбную улицу с бильярдным кием на заднем сиденье за спиной, с курсирующей по сердцу холодной кровью. Я виду Джона Ньютона после прозрения. Я вижу Турсу Верналл, которая превращает немецкие бомбардировщики в аккомпаниаторов, и героический сон о Бриттоне Джонсоне. Я вижу Лючию Джойс и Сэмюэля Беккетта, вижу, как он беседует с ней в лечебнице; у ее могилы. Я вижу мытарства. Я вижу искупления.
Я вижу Одри Верналл на сцене дансхолла, как ее пальцы бегут по клавишам аккордеона, как она откидывает назад волосы, как в такт пристукивает синенькой туфелькой по протертым доскам, взмахивает юбкой, «Когда святые входят в рай». Ее натянутая улыбка теряется в свете софитов, а глаза все скрадывают взгляд за кулисы, где ей показывает большие пальцы, одобрительно кивает папа Джонни, менеджер группы, а потом, позже, он снимает свой кричащий клетчатый пиджак и вешает на крючок для ночнушек за дверью ее спальни.
Я вижу Томаса а Беккета, и вижу смуглую женщину со шрамом, которая работает в корпусе Святого Петра в две тысячи двадцать пятом году. Я вижу, как святые входят в рай.
Я вижу собачью какашку на центральной дорожке многоквартирника на Банной улице, нерушимую в пятницу днем, попранную к полудню субботы, когда Майкл Уоррен замечает ее на пути к выставке Альмы.
Я отступаю от холста, упиваясь его блеском.
В самом начале по Солнечной системе носилась тысяча планет, рикошетила и отскакивала, испаряя друг друга в пинбольной куче-мале, – оттуда мы и взяли идею для своего трильярдного стола. Что-то задевает новоиспеченный мир, обломки обоих тел остаются на окраинах гравитационного поля Земли, сгущаются в Луну, – удачный разбой.
Через какое-то время происходит столкновение с менее крупным снарядом, и оно вносит свою лепту в отсев громовых ящериц. Впоследствии амебные существа под названием агглютинированные фораминиферы одеваются в крепкие щитки из метеорического никеля и космического кобальта; облачают одноклеточные тельца в павлиньи украшения микроскопической бриллиантовой пыли. Узоры их миниатюрного космоса, инкрустированного самоцветами из бездны, – они сияют в позднемеловой тиши на самой заре жизни. Они не знают и не думают о вымирании макрокосма. Они слепы к падающим и умирающим над головой деревьям и чудовищам в долгой ночи, наступившей вслед за внеземным ударом. Во множестве своем они разнообразны, как снежинки, и все же я тесно знаком с каждой, узнаю по особенным переливам, характерной искорке. Они уходят на зов Луны, с магнитными приливами, как и поколения после них, мигрируют по лунным меридианам, чтобы накормить собой подводных жуков, которые накормят рыбу, которая накормит птицу и медведей, и коренастых людей-обезьян.
Вы поймете, как часто в нашей игре требуется стратегическое мышление.
