Иногда мы в ударе, иногда мы не промах. Иногда мы отвлекаемся, мажем в простых случаях, но только когда должны. Я дарую Соломону святой тор, и он носит его на указательном персте, когда подчиняет завывающих джиннов, бушующих по Египту и Ближнему Востоку словно инфернальные циклоны, пчелиный рой. Когда ему восхотелось построить с их помощью храм, я пытаюсь предотвратить это разумным ударом, но я ошибаюсь; я промахиваюсь.
Заклинание бесов проходит удачно, пока царь-чародей не сталкивается с тридцатисекундным духом, который царю не по плечу. Он недооценил невероятную свирепость, с какой сражаются старшие дьяволы вроде Асмодея, если загнать их в угол. В пентакле Существо принимает свой истинный облик – трехголовое и не больше куклы верхом на скакуне-драконе размером с кошку. Бычья голова ревет, баранья голова блеет, а коронованная глава карлика в середине изрыгает поток ужасающих проклятий и мерзкое дыхание, заполоняя все помещение. Оно колотит древком окровавленного копья по плитам, и волхв впадает в панику, отшатывается, так что висящий на шее ламен распутывается и со звоном падает на пол. К этому времени чертоги уже охвачены пламенем мельтешащих пауков-саламандр, и все предприятие обернулось вопящим пандемониумом, катастрофой. Я закрываю мраморные глаза и отворачиваюсь.
Как следствие, я не знаю, что случилось. Быть может, основатель храма стал одержим ифритом, а быть может, как утверждают раввинисты, торжествующий демон закидывает Соломона далеко в пустыню и сводит с ума, похитив его обличье. Быть может, Асмодей лишь пользуется замешательством царя, чтобы поместить в его разум тлетворные мысли, а быть может, тридцатисекундный дух не делает ничего, и все беды Соломон навлекает на себя сам. Знаю лишь, что, когда я оглядываюсь, Первый Храм уже окончен, а в его колоннах и линиях закодирована злоба семидесяти двух искусителей, льстецов и разрушителей. Это фокус трех самых воинственных религий мира – я вижу, как у колонн круглой постройки водят хороводы крестовый поход, джихад и ответный воздушный удар. Я вижу смердящую и мясистую кашу измученных мужчин, изнасилованных женщин и перемолотых детей, стекающую по древним стенам.
Царь Соломон. Феерический долбоеб.
Дерек Джеймс Уорнер, 42, работает водителем большой частной охранной фирмы. Дерек с нетерпением ждет вечера пятницы, чтобы гоняться за юбками – он уверен, что его ждет успех, хоть он и поседел у висков, хоть он и набрал недавно пару фунтов и хоть он женат и с двумя детьми, Дженнифер и Карлом.
Детей жена Ирен увезла на выходные домой к матери в Кейстер. Дерек их отвез туда, но забыл достать из багажника плавательные круги и пляжные игрушки перед тем, как повернуть домой. Ирен уже устроила по телефону разнос, ранее этим вечером. Дереку похуй. Он не помнит, когда они в последний раз занимались сексом, когда в последний раз он хотел ее. Вот почему он сегодня выйдет на охоту – из-за нее.
Он сидит на диване – за который до сих пор платит в рассрочку, хоть его уже продавили, – примостившись рядом с джойстиком от «Икс-Бокса» сына Карла, и курит осколок метамфетаминового кристалла. Это у него – и привычка, и сам наркотик, – от Ронни Баллантайна, другого водителя в компании, где работает Дерек. Баллантайн сидит на коксе, хотя по нему и не скажешь. Мускулистый здоровяк, с мускулистыми здоровыми руками водителя. Он рассказал Дереку о кристаллическом мете, о том, как на нем не спишь всю ночь и стояк – как долото. Дереку это нравится.
Он скуривает кристалл, потом выходит, нетерпеливо побрякивая ключами, и залезает в черный «Форд Эскорт». Он чувствует себя роботом-убийцей или гладиатором, как раньше показывали в телешоу. Его гладиаторское прозвище – Доминатор или Тарантула; он пока еще не определился. Краем глаза он замечает движение, что-то мелькает в поле зрения, но исчезает, если посмотреть прямо, как в игре «ударь крота», – впрочем в целом он чувствует себя на кураже, на кайфе.
Берегитесь, девчонки.
Он идет.
Лючия Джойс танцует на лужайке психушки. Ее ловкое тело – хрупкий коракл, в штиле на стихшем зеленом море травы. Она грациозно и бестолково кружит – одно из внутренних весел утеряно навсегда. У ее переправы нет другой стороны, нет гавани, не приветствуют почитатели на пирсах, не трубят пароходы, когда ее суденышко показывается на горизонте. Встречающие либо умерли в ожидании, либо махнули на нее рукой и разошлись по домам.
Папа при жизни считал ее вечно неоконченным трудом, заброшенным на полуслове шедевром. Возможно, однажды он возьмется за нее еще раз, поиграется и распутает застрявшие сюжетные линии, оборванные предложения, но вот он умирает и оставляет ее на полях, в лакунах…
