Альма добавила текстуры паршивой кладке затопленного паба, испестрив поверхности, видавшие виды, миниатюрным крапом исчерна-фиолетового, так что стены словно выщерблены древней коррозией. Эту технику, известную как декалькомания, она одолжила у великого сюрреалиста Макса Эрнста, и в этом случае отсылается к его драгоценному и жуткому шедевру – «Европа после дождя». В дали заднего фона Альма намекнула на разрушенные пляжные аттракционы, закрытые американские горки, скелеты колес обозрения, нависающие над водным зеркалом, с паутинистыми линиями, едва видимыми в лессированной утренней дымке, созданной сухой кисточкой. Ей хочется, чтобы работа была одновременно безмятежной, печальной и тревожной; она намерена использовать кабак и его чистые контуры баухауса в качестве символа хрупкого представления человека о современности, уступающего старой простоте времени и волн. Она хочет, что зритель слышал чаек, редкие всплески и отсутствие машин или голосов.
В захламленной передней комнате первого этажа, где расположена ее студия, всюду без порядка разбросаны книги и картины на разной стадии завершения. Мятое и потрепанное издание «Утонувшего мира» в мягкой обложке – лирическое видение водного апокалипсиса от Дж. Г. Балларда – покоится открытым на протертом подлокотнике равно видавшей виды кожаной кушетки. Под высоким потолком сгустился дым гашиша. Минуло уже десять лет со времен ее выставки в Боро. Она еще более известна, еще более неблагодарна и замкнута, чем обычно. Альма ловит себя на том, что идентифицируется с развалиной на картине – они обе расползаются по швам, живописно и заметно торчат из плоского и не тронутого рябью океана, обе при правильном освещении еще весьма хороши, но на любителя.
Она пишет до самого вечера, затем идет в «Маркс и Спенсер» на Абингтонской авеню купить готовую еду. Вечернее небо над крикетной площадкой расслоилось, как разбавленная содовая с лимонадом.
Я просидел все вымирания, все виды существ, достигших естественного окончания своего продления в скрытом направлении.
Каждую вторую неделю отмирает человеческий язык. Красивые, уникальные формы жизни с разлапистыми скелетами грамматики, деликатными суставами синтаксиса, – они слабеют и заворачиваются в тонкие крылья прилагательных. Издают последние бессильные возгласы, а затем рассыпаются в несуразицу, в тишину, и больше их никто не слышит.
Каждые полмесяца – застывший язык. Спетая песня. Чу, радости внемли.
Есть телеканал, который транслируется только для людей на пороге смерти, передается дезинфицированной духотой гостиных в домах престарелых, сумерками палат умирающих. Лучше всего принимают маразматические экраны – сигналы искрят в проржавевших диодах, изношенных синапсах. Логотип станции – белый на черном фоне закрытых век – изображение грубо нарисованных весов над вьющейся лентой символической тропы. Логотип сопровождают четыре ноты туша – музыкальная тема канала.
Альберт Гуд сидит в кресле в дастонском доме, только что очнувшись от дремы и обнаружив по телику в самом разгаре какой-то телеспектакль. Хотя он черно-белый, Альберт тут же понимает, что это очередная современная драма, от которых его воротит, – что-то в духе вечера среды, где обязательно про неприкаянных бомжей или беременных. Он бы встал и переключил, но в последнее время так устает, что энергии хватает только на то, чтобы сидеть и смотреть.
Похоже, обошлись только одной декорацией – зрители смотрят на широкие каменные ступени, поднимающиеся к большой паперти церкви. По бокам, обрамляя сцену, вздымаются гигантские каменные колонны – скорее всего, из крашеной фанеры. Альберту вид напоминает фасад церкви Всех Святых в Нортгемптоне, хотя, думает он, таких мест должно хватать по всей Англии: построенных приблизительно в одно время приблизительно в одном стиле. Между готическими столбами – ночь. Единственное освещение установлено так, что напоминает фонари за кадром, просачивается в жемчужный сумрак под портиком.
В каком бы городе ни разворачивалось действо, с приходом темноты он практически вымер. Альберт понимает так, что события имеют место довольно давно, наверное, сразу после войны – до того, как полуночные городские центры осветились, словно рождественские елки, и набились пьяными подростками. У реквизита и сцены какой-то уютный послевоенный вид, который в эти дни Альберт находит только в коллекциях местных фотографий или переизданиях ежегодных сборников Джайлса [86], с аутентичным привкусом тогдашней атмосферы. Он беспокойно щурится на сравнительно маленький экран и пытается разобраться, что же там происходит.
