Когда все десять бумажек «Ризла» склеены в белый флаг капитуляции и всыпана начинка из табака, Альма обжигает тупой конец батончика гашиша зажигалкой «Зиппо». Нынешнюю разновидность – которую в подростковом возрасте она опознала бы как афганскую или пакистанскую, – наверняка уже переименовали в «Талибан Блэк», чтобы соответствовать мировой ситуации. Она размышляет над этим, пока крошит еще тлеющую смолу в табак и в процессе обжигает левые большой и указательный пальцы, в которых и так почти не осталось нервов. Далее следует движение как при спешной скатке ковра, а потом языком по краю, узелок в одном конце и аккуратная вставка в свернутый картон другого – и все до того, как подсвеченный синим оргоновый чайник на кухне перестает бурлить. Она с брызгами наливает кипящую воду в ужасно выцветшую чашку «Лучшая во всем», направляя дымящийся поток так, чтобы он падал в центр круглого серого чайного пакетика и удовлетворительно раздувал его в подушку уловленного жара. Потискав пакетик ложкой у стенки, чтобы выжать его жизненные соки до последней капли, она отбрасывает израсходованный и дымящийся остов в как раз раскрытую педальную урну. Пренебрегая молоком и сахаром – напитки она предпочитает «черными и злыми, как и мужчин», – Альма транспортирует полную до краев чашку обратно в гостиную, к креслу и поджидающей контрабандной сигарке.
За спинкой кресла находится сводчатая витражная панель, на которой золотые звезды обозначают расположение каббалистических сфер на фоне темно-синего цвета, перетекающего в аквамариновый. Сквозь него из-за заднего окна комнаты брезжит низкое солнце и омывает Альму кобальтовым и желтоватым свечением, когда она закуривает папиросу. Цветные звезды бьют яйца на циановой глазури ее влажных волос. Миг она держит дым в легких, а потом откидывается и выдыхает в сгущающееся индиго, блаженствуя в собственном характере, в бесконечном веселье и по большей части приятном напряжении просто от того, что она – это она.
Пока начинают разогреваться конденсационная камера сознания и раскочегариваться турбины, достигая обычной рабочей скорости, она тянется к ближайшей странице периодики, чтобы активирующимся мыслительным процессам было на чем сосредоточиться. В руках оказывается последний номер «Нью Сайентист» от 4 мая, раскрытый на интригующей статье о нежно любимом Альмой философе науки с великолепным именем Герард ’т Хоофт, чья критика струнной теории ее так впечатляла. Похоже, ’т Хоофт сформулировал гипотезу, которая, если будет доказана, наконец решит затруднения квантовой неопределенности; так их решит, что от них ничего не останется, если Альма поняла правильно. Философ, похоже, предполагает, что под таинственным квантовым миром есть еще глубже залегающий и более фундаментальный уровень, еще не открытый. ’Т Хоофт предсказывает, что стоит изобрести туннельные микроскопы, что раскроют этот прежде нежданный уровень реальности, то мы обнаружим, что представление Гейзенберга о частицах, существующих в различных состояниях до конкретного наблюдения, – иллюзия, основанная на непонимании.
Почитывая между глотками чая и дыма, Альма позволяет себе утробный гоготок огра, который вдруг догадался, где прячутся школьники. Крепкие опасные идеи она видит за версту, и предложение ’т Хоофта кажется ей одной из самых гениальных концептуальных мин, что ей попадались. Прелести идеи так и бросаются в глаза. Квантовая неопределенность – камень преткновения на пути любого легкого решения бездонных противоречий между квантовыми воззрениями и классической вселенной Эйнштейна, Ньютона и прочих. Если крошечные субатомные частицы ведут себя согласно законам Льюиса Кэрролла, относящимся к квантовой физике, то почему к звездам и планетам должны применяться какие-то другие законы? Пока что попытки помирить квантовый микрокосм с классическим макрокосмом привели к таким мозговыносящим экстравагантностям, как струнная теория, – идеям, которые, чтобы все сошлось математически, требуют добавки новых измерений, от десяти до двадцати шести.
Впрочем, это еще не значит, что апологеты теории струн ошибаются, замечает Альма, – просто, на ее взгляд, струны кажутся неряшливыми и необязательными. Но если ’т Хоофт прав и квантовой неопределенности нет, то проблема уходит, а остается единая теория поля, объясняющая все и вся без разных экзотических костылей теорий, от которых больше вопросов, чем ответов. Она так и видит, что гипотеза ’т Хоофта привлечет множество ученых, но у палки два конца: если нет квантовой неопределенности, то нет и свободы воли. Вот она где, проблема, и, по прикидкам Альмы, в потенциале по сравнению с ней бледнеют текущие диспуты между христианством и наукой.
