Пусть мир проявляется материально в замках, больницах, диванах и атомных бомбах – он основан на нематериальных пределах человеческого разума, зиждется на хлипкой парадигме, у которой нет никакого веса. И если это основание не выдержит, если мир стоит на ущербном восприятии вселенной, не совпадающем с новыми наблюдениями, то все надстройки летят в бездну небытия. И в своей конструкции, и в своей идеологии мироздание вовсе не надежно. Если честно, это скрипучая развалина, а не здание, и санитарные и пожарные нормы никто не отменял. Извините, правила придумываю не я.
Я зодчий. Вы поймете, что на этой работе часто приходится ломать. Ваш мир, ваши самоощущения и ваши самые фундаментальные соображения о реальности – плоды неумелого труда, шаляй-валяй и тяп-ляп. Я вижу пагубное проседание почвы; сухую гниль в моральной древесине. Да, тут только ломать, и влетит это в копеечку.
Вам ничего не говорит фраза «зона сноса»?
Представления о себе, представления о мире, о семье, о нации, положения научной или религиозной веры, ваши принципы и ценности: одна за другой падают любимые конструкции.
Вуууух.
Вуууух.
Вуууух.
Альма Уоррен, только что из постели и голая в чудовищном зеркале ванной, спросонья таращится на обвисающую пятидесятитрехлетнюю кожу, но все еще до чертиков упивается собой. Она находит собственную самовлюбленность почти героической по масштабу заблуждения. Она готова встретиться с фактами лицом к лицу, отлично зная, что факты только завопят и убегут. В общем она та еще штучка.
Большая квадратная ванная с закругленными штукатуркой углами – плотный куб серого пара, растущего из двухметровой пропасти заполняющейся емкости – роскошной шлюпки из стеклопластика, линованной границами прилива. Подвергаемые каждое утро не меньше десяти лет такому знойному тропическому климату обои помещения с синими и золотыми прожилками начали обвисать с изгиба потолка – увядший зимний восход. На дне гигантской ванны – пена ненужных форсунок джакузи, их позолота облезла и обнажила тускло-серый металл. Альма никогда не умела ценить хорошее.
Она берет из фруктовой вазы зеленого стекла на стойке бомбу для ванны – «Жасминовая фея» из магазина духов «Лаш» в «Гросвенор-центре», – небрежно шлепает в глубокий кипяток и с детской радостью наблюдает за синим металлическим блеском, который выкипает из шипения и бурления. На несколько дней щеки, руки, волосы и простыни будут в блестках, зато, с положительной стороны, она снова поживет в начале семидесятых. Альма залезает на ближайший конец упакованной миниатюрной лагуны и встает в позу ныряльщицы, прищуриваясь в пар, пока не может достоверно представить, что ее ванна – массивный водоем, открывшийся с нескольких сотен футов сверху. Делает вид, что готова нырнуть ласточкой, но потом будто передумывает и аккуратно сходит в ванну более традиционной манерой. Эту странную пантомиму она разыгрывает каждый день, сама не представляя, зачем. Только надеется, что никто об этом не узнает.
Она намыливается сверху донизу поросячье-розовым бруском, благоухающим конфетами «Пик-н-Микс» из «Вулворта», потом смывает, откидываясь в жару и пену, пока над поверхностью плавучей маской не остается только ее лицо. Длинные волосы дрейфуют вокруг несоразмерного черепа, словно водоросли, становятся скользкими и насыщенными, пока она слушает подводный звон, который нечаянно издает ее ванна, – ритмичное капание облупленного золотого крана и усиленное царапанье ногтей ног по бокам длинного корыта. Альме хорошо, от нее осталось одно покачивающееся лицо, а все остальное скрыто под пузырьками и колыхающимися сгустками переливчато-синего цвета. С такой же стратегией она выходит в жизнь, потому что верит, что это дает преимущество неожиданности: под пеной и блеском может быть что угодно, верно?
После амниотической минуты погружения она садится – волосы становятся жидкой запятой на волнах между лопаток, – и черпает пригоршню вязкого шампуня с лаймом и морской солью из плошки, втирая крупитчатую слизь в скальп. Продукт обещает потребителю блеск и объем, притягивающий взгляды, хотя Альма не припомнит, когда в последний раз притягивала взгляды в хорошем смысле. Вылепляя из волос сцементированный пеной чуб, который нависает в добрых двадцати сантиметрах ото лба, Альма бормочет в сырой туман «Сенк ю вер-ри мач», а потом смывает все под облезающей позолоченной головкой душа. Ей нравится верить, что она как две капли воды Король, если бы тот стал пожилой дамой.
