Альма идет дальше, мимо арки на мощеный двор – безошибочно викторианской постройки, где над аркой написано вручную «Братья Диккенс, Лтд.». Она подозревает, что где-то в городе найдутся тюдоровские помещения с черными балками под названием «Шекспирс», а может, и крытый соломой домик под Хардингстоуном – «Чосер и сыновья». Однажды она видела из окна, как по Восточному Парковому проезду друг мимо друга в противоположные стороны разъехались два грузовика. На одном – возможно, принадлежащем компании по продаже матрасов, – было написано ГРЕЗЫ. На втором – наверно, ритейлере телевизоров или компьютеров, – РЕАЛЬНОСТЬ. Она отметила, что РЕАЛЬНОСТЬ движется в городской центр – ничего удивительного, – тогда как ГРЕЗЫ следовали по траектории, которая рано или поздно привела бы в Кеттеринг. Там-то они, скорее всего, и умрут, подумала Альма.
Она набрала скорость, и витрины справа слились в слипстриме – длинное пятно магазина, где можно получить китайскую еду навынос, барабанную установку, пейот, тату или удалить тату. Она обогнула кворум суровых мужиков с пивными банками, которые тем не менее беззубо ухмыляются и весело рокочут: «Привет, Альма». Тридцать секунд спустя расплывается в улыбке и кивает молодая полицейская в люминесцентном лимонном жилете, узнавая бывшую угрозу обществу, которая стала местным достоянием. Королева Кеттерингской дороги.
Взяв теперь прямо на запад, Альма входит в плавный поворот напротив обложенной магазинами Унитарианской церкви и выбирается на простор Абингтонской площади вдоль новых незанятых зданий, заменивших потертый ряд лавочек, находившийся раньше на этом закругленном углу. Она помнит, как в тринадцать лет вместе с Дэвидом Дэниелсом обходила в субботу утром газетчиков и комиссионки в поисках комиксов или фантастики в мягкой обложке, и часто наносила визит в мрачное заведение здесь, в вечной умбре от церкви, стоящей через улицу. Владелицей была престарелая дама с жутким кашлем, которая всегда ходила в халате и тапочках и нечаянно забрызгивала мокротой что потрепанные выпуски «Эмэйзинг Эдалс Фэнтези», что порнографию в желтых обложках.
Альме обидно за этих пропавших людей, недостойных упоминания и непривлекательных для черно-белых ретроспектив; за эти анонимные комки пыли, что навсегда затерялись под большим громоздким гардеробом двадцатого века. Хочется заполнить ими людные сцены на картинах, хочется думать, что их в своем времени и месте обитания обволокло обширное звездное желе времени, что они застыли навсегда с нетронутыми обидами и слабостями, – ноты на станах сногсшибательной мелодии.
Справа от нее теперь автосалон «Ягуара» «Ги Сэлмон» – это имя давно стало личным эвфемизмом Альмы для мужского эякулята. «Мужской лосось», ну в самом деле. Вокруг разворачивается Абингтонская площадь. Впереди на постаменте посреди дорожного островка стоит Чарльз Брэдлоу, лицом от нее к Абингтонской улице. Отличная задница. Ей всегда нравился Брэдлоу – хотя, сказать по правде, больше за моральную непримиримость, чем за физическую привлекательность. Раздавал литературу о контрацептивах с Анни Безант, общался со Суинберном, выступал за угнетаемую Индию так громко, что на его похороны пришел молодой поклонник – Мохандас Ганди. Разжигатель бунтов, атеист, трезвенник и защитник бедных – Брэдлоу для Альмы парень мечты. Любопытно: каждый раз, когда она пытается представить такое свидание, она видит, как приходит на школьные танцы с ожившей статуей, у которой с каждым шагом с суставов осыпаются белокаменные опилки. Во время медляков в конце вечера они оставляют за собой на полу физкультурного зала завихрения из меловой пыли, пока жмутся под «Уичиту Лайнмен», а потом он добросовестно рассказывает о важности контрацепции, пока пытается ее полапать по дороге домой. Она смотрит на резную фигуру с вечно указующим на запад перстом и так и слышит, как это он потом хвастается перед дружками в пабе: «Эй, Элджернон, ты сам понюхай».
