Направляясь к скату, заменившему лесенку, которую она помнит из детства, Альма с замиранием сердца задумывается, сколько человек здесь умерло, сколько последних вздохов туманило зеркала в неудобных ванных или испускалось в тесных кухоньках. Должно быть, уже сотни с момента постройки многоквартирника в 1930-х; столько разочарованных душ, столько историй втерто в фактуру шпона, зашифровано в штрихкоде уродливых обоев. Ей кажется, будто она бредет по дну моря привидений, через удушающие хляби непокорной эктоплазмы, уходящие далеко ввысь. С каждым шагом тучами ила поднимается осадок воспоминаний и голосов. Ракушки полтергейстов, астральный хлам, ржавые призрачные банки перекатываются в сумраке периферийного зрения. Серые старушки дрейфуют на ленивом фантомном течении, как сверхъестественные водоросли. Ряска мертвых рясников. Она шагает по скату походкой астронавта, водолаза в канале, который вступает на пригорок, надеясь, что тот окажется пляжем Дувра, и она не знает, сколько еще сможет сдерживать дыхание в этих пучинах кручины, в этом море горя.
Под бетоном ската еще должны быть ступеньки, на которых она сиживала в детстве. Она помнит, как однажды возвращалась домой с мамкой и младшим братиком, срезая с Замковой улицы на Банную. Сколько тогда было Альме, девять или десять? Она купила комикс на рыночном лотке Сида и забежала вперед Дорин, чтобы посидеть на лестнице и почитать, поджидая, пока догонит мать. Комикс, неудивительно, был «Запретными мирами». Она не помнит, имелась ли в том номере история о Херби, но без Огдена Уитни в той или иной форме явно не обошлось. Пока она устроилась на прохладном гранитном насесте и поражалась историям, Уитни уже был больше чем на полпути по скользкой от алкоголя дорожке, ведущей к лечебнице и могиле. Ее охватывает зябкое предчувствие, что где-нибудь в 2050 году кто-нибудь подумает то же самое о ней, словно Альма и Огден уже находились вместе в бледно-зеленом Неизвестном с людьми-волками и Франкенштейнами; словно весь мир и его будущее уже закончили существование, а она смотрит на эту несчастную глупость откуда-то извне времени, с высоты, из запретного мира. Все уже мертво. Никого уже нет.
Она выходит на Замковую улицу и замирает, заметив почти моментальную перемену настроения и света. Так, это интересно. Она оборачивается на скат, на центральную тропинку к Банной улице с растущими за ней надгробиями НЬЮЛАЙФ, и улыбается. Страх тлена и смерти, думает она. Страх унижения, утраты и упадка. И это все, что вы можете?
На нее освежающе и электрически пахнуло новой решимостью, и, раздув ноздри, Альма спускается по Замковой улице к месту, где Бристольская перетекает в Меловой переулок. Переходя безлюдную дорогу на южную сторону, Альма рассматривает «Золотой лев» – заведение в плачевном состоянии, где Уорри излил свою дикую фантасмагорию всего лишь какой-то год назад. Год. Из года не запомнилось ничего, кроме рисования, раскрашивания, жевания бумажек «Ризла» и сплевывания их в миску, смены сезонов, отмеряемой только разными образами на ее мольберте или кульмане – целое лето потрачено на вычерчивание мягким карандашом сопливых мертвых ребятишек. И вот она здесь.
На перекрестке, к которому она подходит, стояла лавка сладостей, чьего хозяина она с другими детьми называла просто Папашей – это был беловолосый коренастый малый в очках, продававший за пенни самодельное мороженое и воды. Последние – полпинтовые молочные бутылочки, наполненные из-под крана, с гомеопатическими дозами фруктовых кордиалов, с памятью воды о когда-то виденной молекуле шиповникового сиропа. И все же в жаркие дни хватало даже нематериальной концепции вкусного напитка. Они расставались с пенни и благодарно хлебали жидкость – розоватую, если пить на закате. Оглядываясь назад, она понимает, что нужно было автоматически не доверять любому, кто называет себя Папаша. Ну что ж. Век живи.
В нижнем конце Замковой улицы слева она проходит травяной пятачок – все еще ничем не занятый, – где в детстве ее чуть не похитили. Это одно из ранних воспоминаний, с которыми она так и не может как следует разобраться, не может понять, что тогда на самом деле случилось. Она и какие-то другие восьмилетние ребята нашли на траве ржавый корпус брошенного «Моррис Майнор», а в местности, которой нечего было предложить в плане бесплатных игр и развлечений, он для них стал не меньше чем тематическим парком или по крайней мере протонадувным замком. Они лазили на капот, сидели внутри за баранкой. Альма поднялась на рухлядь и маниакально прыгала на рыжей крыше, как на металлическом батуте, когда с Мелового переулка на Бристольскую улицу вывернула черная машина и внезапно остановилась у полянки, где они играли.
