Во взрослом возрасте Дэвид Дэниелс немного помнит о первом времени в квартире на Овечьей улице – своих двух годах в качестве официального жителя Боро. Его детство – эта бесконечная последовательность моментов, когда каждый момент – целая сага, – испарилось из памяти, оставив только тонкий осадок картинок и ассоциаций, хрупких снимков в сепии, снятых с уровня пола, где детали и контекст размыты по краям. Он помнит бескрайнюю равнину ковра в гостиной, мягко-бежевого цвета с завитушками и разводами, по воспоминаниям – не меньше акра, пронзенную косыми лучами солнца. Вот внутренняя мерцающая петля пленки, всего несколько секунд, как Джойс тащит Дэвида по кочкам на кожаных ремнях вниз по склону, по тропинке с осыпающимися и расшатанными надгробиями по бокам – теперь он понимает, что это, должно быть, было кладбище Гроба Господня, старой церкви через дорогу. Когда они ходят гулять, то всегда к северу или востоку от Овечьей улицы – никогда не к западу или к югу. Всегда «Ипподром» чуть выше Регентской площади, но никогда не Боро – сомнительный район, где, неведомо для него, крепко спит в лоне своего заурядно необычного клана его будущая подруга Альма Уоррен. В первых воспоминаниях Дэвида папа скорее не человек, а корабль – грудь и небольшое брюшко выдаются вперед, как парчовый грот, надутый попутным ветром. Большие пальцы по-президентски заткнуты в карманы жилета, а над вороньим гнездом узла галстука – как флаг, гордое лицо Бернарда; упитанный Веселый Роджер с блестящими стеклянными глазницами, позолоченными по краям, приплывший на пряных ветрах с пиратского Варварского побережья, со львиных холмов старой страны, где зачали Дэвида и о которой его родители упоминают очень редко. Потом – дни тайн и приключений, когда мать берет Дэвида на поезде – пыхтящем драконе в Лондон, чтобы навестить друзей или семью – он даже не знает, кого, – и Дэвид проводит дни в незнакомых брикстонских комнатах, где играет с маленьким мальчиком по имени Эндрю – вроде бы хорошим, хоть он его совсем не знает. Когда в 1956 году Дэвиду исполняется четыре, Бернард и Джойс наконец находят белую пару, которая поможет с ипотекой в расово недоверчивых банках. Они переезжают в опрятный домик в Кингсторп-Холлоу, неожиданно появляется маленький Эндрю и поселяется с ними, и Дэвид впервые понимает, что это его брат, что все это время у него был брат, о котором он до этого момента ничего не слышал. Дэвид начинает задаваться вопросом, что еще в жизни проходит без его ведома, начинает гадать, где и кем были его родители, прежде чем вдруг материализовались в Нортгемптоне и стали женатой парой домовладельцев, словно всегда здесь и жили. Почему у Дэвида и его младшего брата как будто нет бабушек и дедушек? Мать и отец родились, как боги, из грязи и неба, из нортгемптонского пейзажа, и им не предшествовали смертные предки? Ему кажется, что он пришел посреди большой и сложной сказки, что его держат в карантине от сюжета, как в случае с Эндрю. Вот как это ему не сказали, что у него есть брат? Он начинает переживать, какие еще сюрпризы его поджидают. Учитывая, что они в новом доме с новыми соседями, учитывая, как семья стала держать себя с тех пор, как переехала из Боро, Дэвид начинает даже сомневаться, что он вообще черный – если его и правда зовут Дэвид.
