А Генри и Селина ближе к перевалу двадцатого века шлют своих детей в школу Ручейного переулка, которая прямо через улицу от их дома, теснится среди мешанины пабов, предприятий и домов на пятачке между Ручейным переулком и улицей Алого Колодца. Когда Генри выезжает в поисках всяких мелочей на своей колеснице с ободьями, подвязанными веревками, в правильное время, ему отрадно слышать, как заливаются и визжат мальчишки и девчонки на площадке, где-то сразу за красным кирпичным зданием школы. Он катит к дороге Святого Андрея, за которой железная дорога, мимо «Френдли Армс», лавочек и домиков, и слушает, как шумит молодежь, пытаясь разобрать голоса собственных отпрысков. Насколько знает Генри, его с Селиной ребята – первые цветные в школе, но их не дразнят и не задирают – или уж, по крайности, не из-за кожи. Не раз, когда он карабкается по Холму Черного Льва на Лошадиную Ярмарку с ее освещенными витринами или спускается к Банной улице, где торчит такой большой страшный дымоход – этот самый Деструктор, – Генри думается, что, несмотря на виды, место для семьи они с Селиной выбрали что надо. Не сразу он это постигает умом, но все же, по мысли Генри, здесь отношения между черными и белыми вовсе не такие, как бывает в Америке. Тут больше дело в классе, как понимает Генри. В Теннесси даже распоследний белый без кола и двора все равно смотрит на цветных свысока – видать, в их глазах черному всегда быть рабом. Но тут, в Англии, хоть всю работорговлю и ведут англичане-богачи, сами рабов они не держат. И в таких местах, как Боро, где люди, их родители и прародители с самых времен рыцарей в доспехах обитали на дне, они глядят на Генри и первым делом видят не черного, а бедняка. Хочешь сыскать разницу между странами – только погляди на их гражданские войны, думает Генри, что живет в месте, где тачали сапоги для обеих войн. В Англии в тысяча шестисотых есть старик Кромвель – он прикидывается, как будто бы хочет ослобонить бедняков от ихних угнетателей. Между тем в Америке, когда Генри был еще ребенком, старик Линкольн – он прикидывается, как будто бы хочет ослобонить рабов с ихних плантаций. По опыту Генри, мистер Линкольн хотел вытащить рабов с хлопковых полей на юге, только чтоб отправить на фабрики и заводы на севере. А как послушаешь об Английской гражданской войне, так кажется, будто мистер Кромвель хочет только славы да власти. И как их получает, так начинает убивать направо и налево предводителей обычных людей, которые за него стояли, и что в Англии, что в Америке гражданские войны кончаются тем, что те, кого надо было ослобонить, остаются не лучше, чем были, – там черные, тут бедные. Так-то кажется, что войны одни и те же, но Генри-то видит: пускай все это передел власти, зато в Англии народу говорили, что это восстание против зажиточных – прямо как делишки в России, об которых теперь трубят во всех газетах. В Америке же заявляют, что Гражданская война шла за освобождение рабов, потому что американцы вовсе не хотят свергать богатых – на мечте стать богатым вся ихняя страна стоит. Вот тебе и вся разница, в мыслях Генри. В Англии и думать не думают об ненависти к людям другого цвета – у них на уме ненависть к людям другого класса. Рокот веревочных шин по булыжникам, когда Черный Чарли объезжает Боро, – как знакомая всем песня. Покуда он держится этой части города, беды не будет, – но ровно то же относится и к местным белым. Ему тут по нраву, и про себя он дивится всяким большим и малым штукам, связанным со страной, откель он приехал. Тут тебе и Джордж Вашингтон, и старый Бенджамин Франклин – их семьи сбежали из Нортгемптона от одной гражданской войны и отправились в Америку, чтобы заварить другую. Тут и сапоги конфедератов, и Генри слыхал об немалом влиянии мистера Филипа Доддриджа на реформатора Уильяма Уилберфорса, и потом, конечно, сам пастор Ньютон, который написал «Изумительную благодать» в Олни. Тут и мистер Кори, которого крестили в круглой церкви на Овечьей улице, а потом он поехал в Америку и его запытали насмерть в Салеме из-за того, что он влез в ведьминские глупости Коттона Мэзера [162].
