Черный Чарли умирает у себя дома на улице Алого Колодца – всего за несколько месяцев до того, как дом снесут, чтобы построить многоквартирник, а его с семьей переселить туда, куда им не очень-то и хочется. Селина и дети мелькают у кровати в каком-то сонном тумане – из-за лекарства, которое Генри дают, чтоб грудь болела не так сильно. Ему говорят, что через дорогу уже почти ничего не осталось, кроме Ручейной школы и парочки домов под холмом. Он не желает запоминать все так – в виде кучи кирпичей на пустыре, – но любит представлять, что одна конюшня на задворках уцелевших домов на дороге Святого Андрея все еще стоит. Раз ходить в церкву – не по нему, да нынче он бы и не дошел, коли захотел бы, то старый сарай – ближайшее святое место для Генри в шаговой доступности, кабы он мог сделать тот шаг; хотя бы в мысленной доступности, раз уж так. Он решает, что подошел тот момент в жизни, когда неплохо бы переброситься парой словечек с творцом, и для этого в мыслях отправляется в старый сарай без необходимости подниматься с постели. Он представляет, как садится на старый велосипед, который отдал несколько месяцев назад поиграть Эдварду, когда стало ясно, что самому тот больше не понадобится. В воображении Генри притворяется, что скатывается по улице Алого Колодца – прежней, и Ньют Пратт со своей пьяной зверюгой стоят у воскрешенного «Френдли Армс» и приветствуют Генри доброжелательными, но нечленораздельными звуками, покуда он едет в направлении дороги Святого Андрея, прямо как когда он еще мог ездить, а они оба были живы. Он видит себя молодым и полным сил, сворачивает на тарантасе до главной дороги направо в мощеный переулок, что зовется Террасой Алого Колодца, подкатывает к задним воротам конюшни, которые в мыслях Генри всегда открыты, а не заколочены, как, говорят, в настоящей жизни, раз лошадей внутри больше нет. Генри прислоняет воображаемое изобретение к воображаемой стене снаружи и представляет, как откидывает ржавый крючок и заходит внутрь, призывает, как только может, все запахи и звуки места – порхание гнездящихся голубей и аромат соломы, не менявшиеся годами; затхлый дух овса и слабое воспоминание о навозе. Над головой Генри – свет через выломанную черепицу, когда он бухается на воображаемые колени и просит то создание, что где-то его слушает, правда ли он скоро помрет и чего ему ждать дальше. Как обычно, не дождавшись ответа, Генри спрашивает сам себя, какого же ответа он ожидал, какой загробной жизни хотел на следующую долгую часть вечности. Его не так уж прельщает рай с иллюстраций Библии. Спору нет, там чистенько и красиво, всюду облачка и мраморные лестницы, но, как и во всяких современных корпусах, которые, говорят, сейчас строят снаружи, он не видит на такой картинке места для Генри – по крайности такого, чтоб ему было угодно. Ну, коли это не по душе, чего тогда он хочет? Он вертит в голове идею этих всяких индусов – мол, в новой жизни ты переродишься кем-то другим, может, даже каким зверем безмозглым, – и не чувствует особых восторгов. Коли он помрет, а на следующей неделе родится совершенно другой человек, что даже ничегошеньки об нем не помнит, что же тут останется от Генри Джорджа? Коли только он чего-то не упустил, то ясно же, что это просто сам по себе человек, а никакой не Генри Джордж. Нет, когда он пытается измыслить собственный рай, то обнаруживает, что окружен тем, что знает, что уже случилось. Он думает, как хорошо бы снова свидеться с папаней и послушать, как поет в полях маманя. Хотелось бы обратно прожить беспечные года детства, когда все казалось добрым и таинственным, покуда его не клеймили. Хотелось бы впервые познакомиться с Селиной и прогуляться с ней у реки Уск, где та бежит через Абергавенни, или поваляться с ней в бесполезной рваной палатке среди огромного стада после свадьбы и отправки из Уэльса навстречу Нортгемптону. Он жаждет вернуться в тот день, когда получил свою плату и они с Селиной впервые увидали улицу Алого Колодца, где ему положено жить и вскоре умереть, он хочет быть рядом с женой и маленькой смертоведкой миссис Гиббс, когда они зовут его в родильную посмотреть на маленьких деток. Хочется вернуть из прошлого старый велосипед с веревками вместо шин и силы, чтоб на нем кататься. Генри взбредает на ум, что он просто хочет начать всю свою жизнь заново, все то, что ему дорого и знакомо. Кабы так было можно, то это стоит клеймения и морской болезни на борту «Гордости Вифлеема». И другого Генри не надо, но солнечный свет в мыслях, падающий через пробитую крышу на стропила, помеченные голубиным пометом, как будто становится все ярче, а потом, когда Селина приносит ужин, чтобы он хоть немного поел, разбудить она его уже не может.
