Всего в пяти-шести декадах оттуда Дэвид легко влетает в 1980-е, уже женатый на Натали и благословленный двумя хорошими детишками, Селвином и Лили. Научно-фантастические наклонности детства приводят к тому, что, когда в магазинах появляются первые коммерчески доступные компьютеры, он с радостью набрасывается на них – на сказочные устройства, прежде неизвестные за пределами Бэт-пещеры. Будучи умнее, чем можно подумать по табелю потока «С» из Грамматической школы, он быстро осваивает новую технологию – едва ли не единственный во все еще ошалевшем мире, как будто еще не пришедшем в себя. Он словно какой-то исследователь на далекой дикой планете, который покоряет благоговеющих туземцев зеркалом и коробком спичек: Дэвиду так легко дается норовистая машина, что это кажется чудом всем свидетелям, и скоро он уже работает высокооплачиваемым кибернетическим траблшутером в Брюсселе, а домой возвращается на выходные. Когда выпадает случай, он поддерживает связь с Эндрю, который сам женат, с двумя детьми и тоже поживает неплохо, но, хоть у Дэвида и намечается сближение с папой, он по-прежнему посещает Нортгемптон через раз. Как следствие, его представление о переменах города – бессвязная серия снимков в небрежном фотоальбоме, где пропущены целые годы истории. Взять для примера приезд в 1985 году, когда он обнаруживает, что черное сообщество города, в основном ямайское, оккупировало викторианский форт Армии спасения, стоящий на отшибе, на пустыре у Овечьей улицы – рядом с эстетическим вариантом топора в лицо в виде автовокзала «Серые монахи». Дэвиду кажется, что красивую старинную постройку не иначе как охраняет какой-то статус исторического памятника, пока все вокруг беспрепятственно сносят. Его новые обитатели, со втиснутыми в банданы из эфиопских флагов дредами-гусеницами, переделали заброшенный форт в энергичный улей афро-карибской активности. Здание переименовывают в клуб «Матта Фанканта» – как понимает Дэвид, на ямайском это значит что-то вроде «место, где делятся», – и присматривают там за дошколятами, предоставляют площадку и оборудование местным музыкантам для репетиций и поддерживают огонь под вечным рагу в столовой на втором этаже. Зданию с фасадом из розоватого кирпича и изящными лепными рольверками подарили новую жизнь, и оно сияет. Когда он проезжает через Нортгемптон всего пару лет спустя, его уже сровняли с землей бульдозеры – и не осталось ничего, кроме желтеющей травы и слухов о ненадежных организаторах, сваливших домой в Кингстон со всеми фондами, о молодежи с колоритными уличными кличками, толкавшей ганжу, и, в конечном итоге, полицейских облавах после того, как на стоянке здания стали замечать слишком много БМВ. Вот тебе и статус памятника, если он вообще был. В той же поездке Дэвид с облегчением видит, что невероятно старый бук, который он едва-едва помнит из младенчества, все еще стоит и процветает на дворе чуть дальше по Овечьей улице, ну и, конечно же, никуда не делась такая же древняя махина церкви Гроба Господня – их с буком, похоже, просто нельзя выкорчевать с места, как и Альму Уоррен, с которой он снова налаживает контакт. Поддерживая ослабевающую комиксовую привычку нечастыми посещениями магазина в Ковент-Гардене под названием «Комикс шоукейс», Дэвид впервые узнает, что его старая подруга неплохо поживает, когда слышит, как другие покупатели с тихим пиететом обсуждают ее недавнюю обложку. Он сам покупает пару журналов и вынужден признать, что впечатлен жутким реализмом, с которым Альма подходит к дурацким персонажам тридцатилетней давности, словно относится к ним куда серьезнее, чем они того заслуживают. А потом, пару недель спустя, в том же самом магазине Дэвид встречается с Альмой лично, пока катает там на плечах свою дочку Лили. Оба до невозможности рады друг друга видеть, им есть о чем поговорить, и с тех пор он уже не пренебрегает поездками в Нортгемптон. Он бы ездил чаще, но ситуация у папы и Эндрю по-прежнему натянутая и неловкая. После того как попытка Бернарда помочь одному сыну за счет другого уперлась в нежелание Дэвида участвовать в подобном соревновании, старик перенес свой незваный и дискриминационный фаворитизм на новое поколение – души не чает в Селвине и Лили, даже не глядя на двух мальчишек Эндрю, Бенджамина и Маркуса. Чем поведение папы огорчает Дэвида особенно – тем, как оно ранит Эндрю; намного больнее, чем когда Бернард обделял только его самого. Энди не брал это в голову, но уже не может видеть, как то же самое происходит с его ребятами. Его охватывает одержимое желание добиться, чтобы его потомству достались те же преимущества, которые, по его мнению, сыплются на детей Дэвида, он гонит их в школу и колледж в упрямой уверенности, что дедушку вынудят заметить внуков хотя бы их академические успехи. Дэвид советует Эндрю не переживать из-за отца, но видит, что это легче сказать, чем сделать, когда у тебя на глазах третируют твоих собственных детей. Дэвид видит в лице брата горечь и обиду и не знает, чем все кончится, но подозревает, что ничем хорошим.
