Мусульмане составляли в Иерусалиме меньшинство, и христиане, вероятно, презирали своих завоевателей, считая их примитивными варварами. Но величавый Купол Скалы, возвышавшийся над самым древним священным местом Иерусалима, убедительно утверждал присутствие ислама. Это был властный призыв к христианам пересмотреть свои верования и вернуться к чистому монотеизму Авраама (Grabar, 1959; Grabar, 1973, pp. 49–74).
Евреи должны были отнестись к содержанию надписей с одобрением. Далеко не все они пришли в ужас от плана мусульман возвести святыню на Храмовой горе. Так, в датируемом приблизительно 750 г. сочинении «Откровения рабби Шимона бен Йохая» это строительство рассматривается как прелюдия к мессианской эре. Исламский халиф назван «другом Израиля», который «восстановил разрушенное на Сионе и разрушенное в Храме», который «ровняет гору Мориа и выпрямляет ее всю и строит там мечеть на Храмовом камне [Эвен Штия]». Однако Купол Скалы нес весть и евреям. Он стоял на месте иудейского Храма, возведенного, в свою очередь, там, где Авраам готовился принести в жертву своего сына. Теперь сыны Измаила заняли это священное место. Евреям, таким образом, следовало помнить, что они – не единственные дети Авраама, который был не иудеем, не христианином, а муслимом – правоверным.
Таким образом, Купол Скалы был задуман скорее для утверждения мусульманской идентичности в Иерусалиме, чем для отвлечения паломников от хаджа в Мекку, все еще находившуюся в руках Ибн аз-Зубайра. Такое мнение высказал иракский историк IX в. аль-Якуби, написавший, что круговые проходы в Куббат ас-Сахре предназначались для совершения тавафа: «И он [Абд-аль-Мелик] построил над Сахрой купол, повесил над ней парчовые занавески, приставил к ней служащих и приказал людям обходить вкруг нее, как обходят вокруг Каабы». Это крайне маловероятно. Внутренние галереи Купола Скалы намного меньше, чем нужно для выполнения сложного ритуала тавафа, а чтобы создать замену Мекке, халиф, – если бы он действительно преследовал такую цель, – мог бы просто скопировать Каабу, а не сооружать весьма сложный в архитектурном отношении Купол. Никакие другие историки, писавшие в одно время с аль-Якуби, не упоминают о кощунственном замысле, который бы наверняка вызвал возмущение во всем исламском мире, а сам Абд аль-Малик всегда относился к Мекке и Каабе с величайшим почтением. Аль-Якуби, ненавидевший Омейядов, почти наверняка приписал им эти намерения в пропагандистских целях.
И все же, будь сооружение Купола Скалы всего лишь политическим ходом или попыткой превзойти зимми, Купол никогда не завоевал бы сердца мусульман всего мира. А он стал архетипом для всех будущих исламских святынь. Прихожане и паломники, входя в здание, убеждались, что оно во всей полноте символизирует путь человека к Богу (Bennett, pp. 106–107). Идея такого устройства святыни могла родиться под влиянием новых метафизических представлений суфиев – исламских мистиков, – которые начали селиться в Иерусалиме вскоре после арабского завоевания. Поскольку Бога невозможно уподобить ничему и никому в нашем мире, ислам постепенно пришел к запрету на любые фигуративные изображения в культовых местах, однако геометрические орнаменты и узоры разрешались – ведь они отражали воображаемый идеальный мир, раскрывая структуру, лежащую в основе всего сущего. На эту-то структуру и должен настроиться мусульманин, чтобы обрести гармонию, мир и единение с Богом. Так, в Хараме в Мекке квадрат Каабы вписан в круг тавафа как символ путешествия от земного к вечному. В иерусалимской святыне прослеживается та же идея: Скала с пещерой под ней символизирует землю, исток и начальную точку духовных исканий. Скалу окружает восьмигранник – в исламской мысли это первый шаг от незыблемости квадрата к полноте круга. С него начинается восхождение к цельности, совершенству и вечности, символом которых служит идеально круглый купол.
Сам купол, столь характерный в дальнейшем для исламской архитектуры, – знак воспарения к небесам и одновременно отражение совершенной гармонии таухида: его наружная сторона устремляется в бескрайнее небо, а внутренняя повторяет форму наружной. Это иллюстрация сопряжения и взаимного дополнения двух миров – божественного и человеческого, внутреннего и внешнего, – как двух половин одного целого. Цветовое решение святыни также несет определенную идею. В исламском искусстве синий цвет, цвет неба, означает бесконечность, а золотой – цвет знания, которое в Коране названо даром, ведущим к постижению Бога.
