Имя, обращенное к дряхлой старухе, в которой я абсолютно ничего не видел от своей матери, жгло нутро, точно в адовой топке, мгновенно доводя до кипения гнев. Причем не только на Аверре, но и на ведьму, посмевшую так подло издеваться над памятью о самом дорогом и близком мне человеке. Я все не мог поверить. Тело сотрясалось, так что даже языком ворочать приходилось с трудом.
– Хватит! – выпалил я. – Это неправда!
Оба: Аманра и Аверре снова повернулись ко мне.
– Моя мать умерла! – выпалил я, а затем ткнул пальцем в наставника: – Ты убил ее!
Вдруг на целую секунду в жутких иссушенных чертах ведьминого лица, полускрытого в тени старых домотканых шалей, проступило нечто до того знакомое и родное, что мое сердце едва не разорвалось напополам. Руки мои безвольно опустились, а вопрос сам вырвался из приоткрывшегося рта:
– Мам?
Кажется, она и сама была потрясена не меньше. Ее ладонь приподнялась и легла на грудь в том месте, где у живых бьется сердце. Затем Аманра проговорила:
– Хотела бы я сказать «да», но это означало бы солгать, а я не хочу поступать с тобой хуже, чем уже поступила. О, Сет, мой мальчик. От Сол во мне уже ничего не осталось… кроме воспоминаний.
– Но… – Ком, застрявший в горле, мешал говорить, но я кое-как его проглотил. – Я же видел!.. Ты падала… И удар…А ты жива!
– Нет, – печально покачала она головой. – Это не так. Я не могу тебе объяснить, потому что даже сама многого не понимаю. Это все минн. Он заменил собой все мои внутренние органы целиком. Не окажись я лейром, такого со мной, возможно, и не приключилось бы.
Несмотря на то, что я был, мягко говоря, не в состоянии адекватно воспринимать смысл сказанного, я ловил каждое ее слово, словно воздух, и когда Аманра, вдруг замолкла, начал задыхаться:
– Я… я не понимаю…
– Я сама не знаю, как во мне оказалась эта живая дрянь. Возможно, во время экспериментов по выведению сыворотки… Так или иначе, именно минн не дал мне умереть после удара Батула… – в этом месте Аверре негромко всхлипнул, но на него никто не обратил внимания. – Я пролежала без сознания на дне леса несколько бессчетных дней, и ни один хищник не попытался за это время ко мне прикоснуться. Пока я находилась в этом состоянии, с моим организмом происходили необратимые изменения, поверить в которые я, придя в себя, поначалу не могла. Думаю, все закончилось бы гораздо проще, не сумей я подчинить безостановочно разраставшийся минн своей воле и таким образом купировать его. Но лучше бы я умерла.
– Нет, – нервно выдохнул я и, не соображая больше ничего, бросился к ведьме и обнял. – Мама!
Слезы брызнули из глаз фонтаном, стоило только ее рукам сомкнуться на моей спине. Тоска по материнской любви, застаревшая боль ранней потери и ощущение вечного и темного одиночества хлынули волной наружу. И ни холод ее тела, ни прелый запах минна, ни даже чужеродная возня под шалями не могли оттолкнуть меня от того, что осталось от моей матери.
Я не возьмусь сказать, сколько времени мы простояли так, обнявшись. Может, с минуту, может, целый час, но все это время мама продолжала тихо баюкать меня в своих объятьях, шепча слова утешения.
– Сет, я так виновата. Так виновата перед тобой…
А я качал головой, уверяя, что это не так.
– Прости меня за то, что выбрала его, когда должна была остаться с тобой. Прости, что не дала тебе всего, что должен получить любой ребенок от матери. И за Бавкиду прости тоже. Но, самое главное, я очень прошу тебя простить меня за то, что по моей вине ты стал таким… Ведь я знала… знала, что ты не был, как другие дети. Я знала о той особой связи, что присутствовала между нами с самого твоего рождения, и боялась ее. Я думала, мой уход разорвет ее, но даже не предполагала, что это настолько травмирует твою душу…
Я чуть отстранился и, заглянув ей в глаза, шепнул:
– Я никогда не умел обвинять кого-то в том, что со мной происходило и теперь не собираюсь этого делать. Я понимаю, о чем ты говоришь, но тут вина только одного человека – моя. Когда ты улетела, я был слишком мал, чтобы понимать что-либо, но став взрослым, сам сделал себя таким, каким ты меня теперь видишь. Потому что так было удобно, потому что мне так было легче.
– Но если бы я не…
– Никто не знает, что было бы тогда, – оборвал я маму прежде, чем она успела взвалить на себя еще больше вины. – Возможно, сильная привязанность к тебе только все усложнила бы, так что, может быть, оно даже и к лучшему, что ты ее разорвала. Зато вот кого следовало бы обвинять в том, что ты не вернулась обратно. – Я выпутался из маминых объятий, отступил и перевел полный ненависти взгляд на наставника. – Вот, кто действительно виноват во всем, что с нами произошло!
Слезы Аверре высохли и он, успев подняться на ноги, с жадностью вслушивался в наш диалог. Наставник уже целиком держал себя в руках, встретив мое обвинение в прежней аристократически-надменной манере:
– Все было бы намного проще, не окажись ваше общее упрямство столь непрошибаемым.
– А ты не считаешь, что эти же слова можно отнести и к тебе? – спросила мама.
Аверре ненадолго задумался, а потом объявил:
