Агунда стелила пленнику постель, сверкая обнажённой грудью в разрезе коротенькой безрукавки. Нагота её просвечивала и сквозь тонкое шёлковое покрывало, обёрнутое вокруг бёдер. Распущенные по плечам чёрные волосы рабыни блестели в свете масляных светильников.
– Оставь нас, Агунда, – властно сказал Узур.
Рабыня повиновалась, но, уходя, демонстративно набросила на себя не свой халат, а плащ Игоря, тем самым намекая, что непременно сюда вернётся. В больших, чуть удлинённых к вискам, карих глазах Агунды не было робости перед Узуром. Наоборот, в её смелом взгляде можно было прочесть некое одолжение, какое она ему оказывает.
Игорь в простой посконной рубахе лениво листал Евангелие, но тотчас отложил его, едва в шатре появился его побратим.
– С чем пожаловал, друже? – спросил Игорь по-половецки.
– С плохими вестями, князь, – ответил Узур, усаживаясь на ковре, по-восточному поджав ноги. – Разбили ханов в Посемье твои соплеменники. Гза сына потерял, Копти – брата.
– Это вести добрые для меня, – усмехнулся Игорь. – Посемье – это ведь моя вотчина.
– Вотчина твоя там, княже, а ты здесь, в плену, – заметил Узур. – Вернутся ханы, на тебя гнев свой обратят. Кончак далеко и не сможет защитить тебя.
– А ты, Узур?
– И я не смогу.
– Что же делать?
– Бежать тебе надо, князь.
– А сын мой?
– Сын твой здесь останется. Я прослежу, чтобы гнев ханов его не коснулся.
– Без сына я не побегу!
– Не могу я Владимиру побег устроить, – развёл руками Узур. – Стража его мне не подвластна.
– Как же ты его спасёшь, случись что?
– Я знаю как. Верь мне, князь.
Игорь тяжело вздохнул:
– Постыдно это как-то – бежать в одиночку, когда соратники мои в колодках сидят.
– Вот, ты и постараешься людей своих из плена выкупить. А иначе кто им поможет? Кто поможет твоим брату и племяннику?
Игорь задумался.
– Спасайся, князь! – настаивал Узур. – Другой такой возможности не будет. Забирай слуг своих и беги! Коней и провожатого я дам.
– Тревожно мне за сына, побратим, – признался Игорь. – Что я жене скажу, она же души в нём не чает!
– Чтобы ты не тревожился, князь, я своего сына, твоего крестника, с тобой на Русь отпущу, – сказал Узур. – Коль случится беда с твоим сыном, тогда можешь убить моего.
Такое благородство растрогало Игоря до слёз. Он обнял Узура и дал согласие на побег.
Туманным утром, когда ещё не пробудились птицы, а настороженная тишина полна влажной прохлады, Вышеслав по привычке поднялся на крепостную стену Путивля, чтобы проверить караулы. Хотя половецкие орды откатились в степи, но, кто знает, может, ханы вернутся, выждав, когда из Посемья уйдут полки киевского князя.
Хромоногий Бермята, дремавший на вершине башни, при виде воеводы суетливо вскочил, опершись на короткое копьё.
– Тихо? – обратился к нему Вышеслав.
– Тишина, – ответил Бермята и шмыгнул носом.
– Зябко-то как! – поёжился Вышеслав.
– Так жнивень на исходе, – промолвил страж. – Ночами туманы стоят. И росы обильные под утро.
Вышеславу хотелось подольше поболтать с Бермятой просто так, ни о чём. Но, повинуясь чувству долга, он зашагал дальше по стене.
Миновав ещё несколько башен, Вышеслав вдруг увидел на забороле близ строящейся воротной башни одинокую женскую фигуру в длинной, подбитой мехом душегрее из голубого, расшитого золотыми нитками аксамита. Голову женщины венчала голубого же цвета тафья[96] с околышком из горностая, надетая поверх белого убруса.
Что-то знакомое показалось Вышеславу в этом женском силуэте.
Скрипнула доска у него под ногой. Женщина повернула голову. Это была Ефросинья.
– Фрося? Почто ты здесь в такую рань? – воскликнул Вышеслав, подходя к княгине.
Он подумал, что княгиня пришла на стену, чтобы встретиться с ним. С той поры, как сгорел княжеский терем, они жили врозь. Ефросинья обитала в монастырских покоях у матушки игуменьи, а Вышеслав поселился в доме у тысяцкого Бориса.
Однако Ефросинья не выказала радости, увидев Вышеслава. Она даже не позволила ему поцеловать себя, хотя за последние несколько дней им не довелось увидеться ни разу.
Такая холодность княгини насторожила Вышеслава.
– Всё ли ладно у тебя, Фрося?
– Суди сам: муж и сын сгинули, терем мой сгорел, рождённый от тебя младенец умер… – скорбным голосом перечислила княгиня. – В теле моём немочь, в душе пустота.
– Горлица моя, – ласково проговорил Вышеслав и хотел обнять Ефросинью за плечи.
Но она отстранилась.
– Не нужно этого, Вышеслав. Любовь наша вместе с тем младенчиком в землю зарыта.
– Что ты такое молвишь, Фрося?!
– Как видно, через грех счастья не приобресть, – печально усмехнулась княгиня.
Вышеслав подавленно молчал. Ефросинья стояла рядом с ним, но она была другая, чужая…
– На тебе вины нет, Вышеслав, – вновь заговорила Ефросинья, – не казни себя. Просто судьбой нам суждено порознь быть. Вкусила я сладости на ложе с тобой, только обернулась мне та сладость горем горьким. От людей мы, может, и утаили бы грех свой, но Господь всё видит и наказует за прелюбодеяние. Одного сына я уже потеряла, не хочу другого потерять. Ты говорил, что Игоря поганые пленили. Может, и Владимир ту же участь влачит?
