Как раз к сочельнику возвратилась из Галича Ефросинья, привезя долгожданные деньги, целый сундук серебра! Расщедрился-таки Ярослав Осмомысл!
Были и другие гости. И среди них незаметный, но наиболее желанный Игорю – Вышеслав со своей красавицей Василисой.
В сочельник главное блюдо на столе – сочиво из пшеницы, масла, мёда, приправленное сушёными ягодами или размолотыми орехами: кто на что горазд. Выставлялись и скоромные кушанья, благо закончился долгий Рождественский пост.
В этот торжественный день задумал Вышеслав приподнести Игорю свой подарок.
Когда отзвучали заздравные речи и наскучили пирующим грубые проделки и припевки скоморохов, Вышеслав громко обратился к Игорю:
– Дозволь, князь, иным песенным ладом слух твой потешить.
Игорь кивнул милостиво.
По знаку Вышеслава челядинцы ввели в гридницу белобородого гусляра, сутулого и костлявого. Бережно поддерживал он перекинутые на широком ремне гусли. Усадили его отдельно на скамье, поднесли пенного хмельного мёду в позолоченном турьем роге. Осушил рог гусляр, утёрся ладонью, заблестели его живые ясные глаза под косматыми бровями.
Пробежал он узловатыми пальцами по струнам, вдохнул полной грудью, и будто наполнился обширный покой густым его баском:
Не пристало ли нам, братья, начать старинными словами печальные повести о походе Игоревом, Игоря Святославича?
Пусть начнётся же песнь эта по былинам нашего времени, а не по замышлению Бояна.
Все находившиеся в зале разом примолкли, даже слуги стали передвигаться между столами тише и незаметней.
Игорь хотел было отпить вина из чаши, но так и не донёс её чеканный край до рта, замер в настороженном изумлении.
То же самое выражение было на лице Всеволода, вдруг забывшего про окорок в своей руке. Владимир и Святослав Ольгович, сидевшие рядом, переглянулись. Замолкла Агафья, о чём-то беседовавшая с Ефросиньей. Весёлое лицо Ольги враз стало серьёзным.
Василиса незаметно сделала Вышеславу ободряющий кивок.
А белобородый гусляр продолжал:
Начнём же, братья, повесть эту от старого Владимира до нынешнего Игоря, который скрепил ум силою своею и поострил сердце своё мужеством; исполнившись ратного духа, навёл свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую.
В царившем настороженном молчании многих знатных мужей, княгинь и боярынь было что-то таинственное, словно этот немолодой гусляр околдовал своим исполнением такое множество людей, взиравших на него как на ангела, сошедшего с небес. Ему внимали с таким сосредоточенным видом, будто слова его являлись вещанием свыше.
И звучали гусли, лилась тревожная песнь:
Тогда вступил Игорь-князь в золотое стремя и поехал по чистому полю.
Солнце ему тьмою путь заступало; ночь стонами грозы птиц пробудила; свист звериный встал, взбился див – кличет на вершине дерева, велит прислушаться – земле незнаемой, Волге, и Поморью, и Посулью, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тмутараканский идол!
Игорь опустил голову, хмуря брови. Слова гусляра падали ему в самое сердце! Он будто заново переживал те прошедшие события! Гусляр же вещал напевными словами:
А Игорь к Дону воинов ведёт!
Уже несчастий его подстерегают птицы по дубам; волки грозу подымают по оврагам; орлы клёкотом на кости зверей зовут; лисицы брешут на червлёные щиты.
О Русская земля! Уже ты за холмом!
Застыла половчанка, жена Владимира, боясь слово пропустить. И Лавр, сын Узура, так и оставшийся у Игоря, тоже замер.
А голос гусляра звенит высоко и напряжённо:
Дремлет в поле Ольгово храброе гнездо.
Далеко залетело!
Не было оно в обиду порождено ни соколу, ни кречету, ни тебе, чёрный ворон, поганый половец!
Гза бежит серым волком, а Кончак ему путь указывает к Дону…
Боярин Ольстин был поражён и растерян. Похолодело у него в груди. А вдруг и про него в песне сказано, как трусливо бежал он из битвы, войско своё бросив! Украдкой огляделся Ольстин: не заметил ли кто его волнение?
Вот, уже и о битве поёт гусляр:
