Что мне шумит, что мне звенит – издалека рано до зари?
Игорь полки заворачивает, ибо жаль ему милого брата Всеволода.
Бились день, бились другой; на третий день к полудню пали стяги Игоревы.
Тут два брата разлучились на берегу быстрой Каялы; тут кровавого пира недостало; тут пир закончили храбрые русичи: сватов напоили, а сами полегли за землю Русскую.
Отлегло у Ольстина от сердца, нет о нём в песне ни слова.
Зато беспокойно забегали глаза у Ярослава Всеволодовича, напряглись у него скулы.
Не забыл о нём в своей песне гусляр:
Тогда великий Святослав изронил златое слово, со слезами смешанное и сказал:
«О мои дети, Игорь и Всеволод! Рано начали вы Половецкой земле мечами обиду творить, а себе славы искать. Ваши храбрые сердца из крепкого булата скованы и в смелости закалены. Что же сотворили вы моей серебряной седине? Не вижу уже власти сильного, и богатого, и обильного воинами брата моего Ярослава, с черниговскими боярами, с воеводами и с ковуями».
Насторожился и суздальский посол, когда гусляр упомянул его могучего властелина:
Великий князь Всеволод!
Неужели и мысленно тебе не прилететь издалека отчий золотой стол поблюсти? Ты ведь можешь Волгу вёслами расплескать, а Дон шеломами вычерпать! Если бы ты был здесь, то была бы раба по ногате, а раб по резане.
Не обошёл молчанием скорбный певец и галицкого князя, отца Ефросиньи:
Галицкий Осмомысл Ярослав!
Высоко сидишь ты на своём златокованом престоле, подпёр горы Угорские своими железными полками, заступив королям путь, затворив Дунаю ворота, меча бремя через облака, ладьи рядя до Дуная. Грозы твои по землям текут, отворяешь врата Киеву, стреляешь с отчего златого престола султанов за дальними землями.
Стреляй же, господине, в Кончака, за землю Русскую, за раны Игоревы, буйного Святославича!
Влажно заблестели большие печальные очи Ефросиньи, взволновалась её грудь под вызолоченной бебрянью княжеского платья.
О ней ведёт сказ седовласый гусляр:
Ярославна рано плачет в Путивле на стене, приговаривая:
«О ветер, ветрило! Зачем, господине, веешь ты навстречу? Зачем мчишь стрелы половецкие на своих лёгких крыльях на воинов моего милого? Зачем, господине, моё веселье по ковылю ты развеял?»
Ярославна рано плачет в Путивле на забороле, приговаривая:
«Светлое и трижды светлое солнце! Всем ты тепло и прекрасно: зачем, владыко, простёрло ты горячие лучи свои на воинов моего лады? В поле безводном жаждою им луки скрутило, горем им колчаны заткнуло?»
Не удержалась от жалобного всхлипа Агафья. Ольга смахнула со щеки слезу своим изящным пальчиком. В очах Василисы застыло страдальческое выражение, так тронули её слова песни!
Игорь в эти мгновения взирал не на гусляра, а на Ефросинью.
Вышеслав успел заметить, какими глазами Игорь глядел на жену! Так смотрят лишь на самого дорогого и близкого человека!
Вот гусляр-сказитель сменил тональность своего голоса, переходя от скорби к радости:
