Прыснуло море в полуночи, идут смерчи тучами.
Игорю-князю Бог путь указывает из земли Половецкой в землю Русскую, к отчему золотому столу.
Сын Узура невольно встрепенулся, услышав и о себе в песне. Подивился он, как удивительно точно переданы в её ритмичном слоге подробности Игорева побега.
Погасли вечером зори.
Игорь спит, Игорь бдит, Игорь мыслью поля мерит от великого Дона до малого Донца.
Коня в полночь Овлур свистнул за рекою; велит князю разуметь, что не быть Игорю в плену!
Кликнула, стукнула земля, зашумела трава, вежи половецкие задвигались.
А Игорь-князь поскакал горностаем к тростнику и белым гоголем на воду. Вскочил на борзого коня и соскочил с него серым волком.
Последние слова песни были весомы и торжественны:
«Слава Игорю Святославичу, буй туру Всеволоду, Владимиру Игоревичу, Святославу Ольговичу!»
Здравы будьте, князья и дружина, борясь за христиан против нашествий поганых!
Когда смолкли гусельные струны, Игорь обратился к гусляру:
– Кто ты и откуда, друг мой?
– Родом я из Путивля, – ответил гусляр. – Кличут меня Перегудом.
– Сам измыслил песнь эту?
– Нет, княже. Песнь народом сложена, а мне её пересказал один монах-книжник.
Игорь поднялся из-за стола.
– Не думал я, что обо мне в народе песнь сложат, да ещё столь дивную! Прими от меня в знак благодарности, старче.
Игорь поманил к себе огнищанина и что-то шепнул ему на ухо. Огнищанин удалился, но вскоре вернулся со связкой собольих шкурок.
Гусляр изумлёнными глазами глядел на это богатство, брошенное к его ногам.
– А это тебе от меня, старинушка! – воскликнул Всеволод, срывая с шеи золотую гривну.
– Возьми дар и от меня, добрый человек, – сказал Владимир, снимая с пальца золотой перстень.
– И от меня! – вскочил со стула Святослав Ольгович с плащом в руке.
Не остались в стороне и женщины. Ефросинья подарила гусляру серебряную чашу. Агафья – серебряный образок. Ольга – золотую цепочку. Даже половчанка Анастасия оторвала от своих монист две золотые монеты.
Бояре Игоревы тоже расщедрились: слуги так и несли гусляру от них плащи, шапки, перстни и гривны…
Суздальский посол пожелал узнать, не согласится ли гусляр отправиться вместе с ним ко двору князя Всеволода Большое Гнездо.
– Мой князь охоч до песенных творений, – сказал посол.
Перегуд ещё размышлял, пребывая в растерянности от обилия столь дорогих подарков, когда Игорь уже ответил за него:
– Конечно, он поедет с тобой, боярин. А дружинники мои вас проводят до земель суздальских.
Седовласому Перегуду ничего не оставалось, как согласно покивать головой.
После пира Игорь уединился с Вышеславом в горенке, где у него хранились книги. Князь был в приподнятом настроении, но вместе с тем и чем-то озабочен.
– Где ты разыскал гусляра этого, Вышеслав?
– Он сам ко мне пришёл. – Вышеслав старался не смотреть в глаза Игорю.
– Вот что, друже, нужно записать эту песнь. И сделать три, нет, пять списков с неё!
– Уже сделано, княже.
– Хвалю за расторопность! Одну грамоту в Киев отправим к Святославу Всеволодовичу. Теперь-то он по-иному со мной разговаривать станет! – Игорь горделиво усмехнулся. – Другую грамоту к тестю моему отошлём в Галич, пусть знает, каков у него зять! Третью надо бы доставить к Рюрику Ростиславичу. Четвёртую – в Полоцк, к Брячиславу Васильковичу и брату его Всеславу. О них ведь тоже в «Слове» упомянуто. Пятую грамоту себе оставлю для детей и внуков своих.
Игорь опустился на стул и добавил с тревогой в голосе:
– Только бы гусляр наш не помер, часом, в дороге. Не молод он уже, и Суздаль от Новгорода-Северского далече.
– На его место другой песенник сыщется, – промолвил Вышеслав. – Здесь важнее жизнь песни, коль полюбится она людям, будет у неё век долог, а нет – позабудут её через несколько лет.
– Сыскать бы песнетворца этого, озолотил бы его, – сказал Игорь и взглянул на друга. – Ты искать не пробовал?
– Пытался, – ответил Вышеслав, – но без толку. В Путивле его нет.
– Ничего, – с воодушевлением произнёс Игорь. – Бог даст, сыщем! Через умение этого словописца труды наши ратные на вершину славы вознесены. С той вершины по всей Руси её сияние распространится, как слово Божие. На многие века!
