Позади на заснеженной равнине темнели бревенчатые стены и башни Путивля, вознесённые на валах. Над стенами маячили вдалеке на фоне голубых небес маковки церквей с крестами.
Игорь, удерживая рвущегося в галоп коня, поглядывал на Агафью с игривой улыбкой.
– Сколь горяча и необузданна была ты в часовне, Агафьюшка, – молвил он. – Будто все жизненные соки пробудились во мне, когда я возлёг на тебя. Красою телесною не сравнятся с тобою даже греческие богини из языческих времён, а своею неутомимостью ты превзойдёшь любую смертную женщину! Дай я тебя поцелую, ненаглядная моя!
Игорь наклонился к Агафье, которая с готовностью подставила ему свои розовые уста.
Признания Игоря наполняли Агафью упоительной радостью и сладостной истомой.
Разгорячённая поцелуем, Агафья не осталась в долгу.
– Ты тоже был хорош, мой милый, – промолвила она, не пряча счастливых глаз. – Надеюсь, мои стоны не прогневили Бога, ведь то были стоны блаженства. С твоим… – тут Агафья употребила вульгарное словечко, – я бы вовек не расставалась!
У Игоря, польщённого такой похвалой, вспыхнули щёки.
Так, возбуждая друг друга взаимными интимными похвалами, они доехали до леса.
Величавые сосны заслонили своими вечнозелёными ветвями голубое небо у них над головой. В сосновом бору снега было меньше, чем на равнине. И звуки здесь казались более явственными.
Игорь и Агафья, не сговариваясь, понизили голоса.
Свернув с дороги, они долго ехали напрямик через лес, пока не выбрались на опушку. Перед ними расстилалась заснеженная луговина, посреди которой возвышался стог сена. За березняком в низине слышался лай собак – видимо, там была деревня.
Игорь и Агафья спешились возле стога. Их мысли были заняты друг другом, они были одержимы одним-единственным желанием.
Зарывшись в душистое сено с головой, любовники не заметили, как померк короткий ноябрьский день. Стало заметно холоднее.
Прежде чем снова сесть верхом, Игорь и Агафья тщательно оглядели друг друга со всех сторон, стряхивая с одежды приставшие былинки сухой травы.
На обратном пути Игорь заговорил об Олеге:
– Правда ли, что он в поход на половцев собирается?
– Правда, – ответила Агафья. И тут же спросила: – Это ты ему сказал, будто Изольду половцы убили?
Игорь кивнул.
– Ничего другого мне не оставалось, – вздохнул он, – надо же было как-то угомонить Олега.
– На самом деле Изольда жива? – Агафья пытливо взглянула на Игоря.
– Жива, – сказал Игорь, – но об этом молчок!
– Откуда тогда взялось окровавленное Изольдино платье?
Пришлось Игорю поведать Агафье про освобождение Вышеслава и Изольды из половецкого плена. И про то, что одно из своих платьев Изольда отдала на подстилку для раненого дружинника.
– Дружинник тот на возу ехал до самого Путивля, – молвил Игорь, – вот и платье Изольды сюда же приехало вместе с ним.
– Где сейчас Изольда? – опять спросила Агафья.
– Далеко, – нехотя ответил Игорь, – в Переяславле-Залесском.
– И Вышеслав с нею?
– Конечно.
– А Олег думает, что он бежал в Царьград. Это с твоих слов небось?
– С моих, Агафьюшка.
– Какой ты хитрый, Игорь. Ой, какой хитрый! – Агафья засмеялась.
– В народе говорят: «Хитрость – не порок, как и зевота – не болезнь», – усмехнулся Игорь.
До Путивля они добрались уже в сумерках.
Простодушная Ефросинья ни в чём не заподозрила ни супруга, ни Агафью. Она и сама обожала конные прогулки и за ужином сожалела, что из-за новорождённого Святослава вынуждена ограничить себя в этом.
– А как прокатились вы? Где побывали? – расспрашивала Ефросинья Игоря и Агафью.
Изрядно проголодавшийся Игорь был малоразговорчив, налегая на рыбные расстегаи и пироги с капустой.
Ефросинье отвечала в основном Агафья, причём она делала это с такой непосредственностью, с такой невозмутимостью лгала Ефросинье прямо в глаза, что Игорь поражался в душе такому самообладанию Агафьи.
Однако образчик истинного самообладания Агафья явила Игорю на другой день.
Любовники уединились в светёлке рано поутру, полагая, что в этот предрассветный час их никто не потревожит. Игорь уже обнажился, чтобы соединиться с ожидающей его на ложе Агафьей, когда раздался негромкий стук в дверь.
На вопрос Агафьи, кто к ней пожаловал в столь неурочный час, из-за двери прозвучал слегка встревоженный голос Ефросиньи, просившей впустить её.
Растерявшийся Игорь заметался было по комнате, но Агафья спокойно взяла его за руку и спрятала за массивным дубовым столбом, поддерживающим потолочные балки. Свет от светильника, стоявшего на столе, достигал как раз до этого столба.
Игорь замер, прижавшись спиной к этой опоре, на самой границе света и тьмы.
Агафья, набросив на себя тонкую сорочицу и сунув одежду Игоря под скамью, пошла отворять дверь.
Оказалось, что Ефросинья пришла поделиться с подругой каким-то встревожившим её наблюдением за поведением маленького Святослава.
– Не хворь ли это? – вопрошала она. – Не сглаз ли?
Агафья усадила Ефросинью к столу и попыталась её успокоить, мол, и амулеты-обереги над колыбелью висят, и святой водицей малыша кропили, не должен он заболеть.
Игорь слушал их беседу, затаив дыхание.
