Не больше четырнадцати. А мне четырнадцать. Я внимательнее присмотрелась к тому солдату. Как я уже говорила, в наступившие времена трудно определить возраст человека, но тот долговязый и немного растерянный парень действительно был скорее мальчишкой. Он был похож на только появившегося на свет жирафенка, который встал на ноги, но еще не знает, как ходить. Мужчины — взрослые мужчины — зашли в белую дощатую будку для ведения переговоров, и паренек остался один. Он не знал, чем себя занять, и было видно, что он не понимает, в чем его задача как солдата. Защищать кого-то? Охранять? Или убить? Никакой самоуверенности, никакой развязности, только смутное ощущение тревоги. Он даже как-то ссутулился, когда заметил, что я за ним наблюдаю, как будто груз магазинов с патронами давил ему на плечи.
Десятилетний Мохаммед (он тогда с нами поехал только потому, что в деревне у границы жили его дедушка с бабушкой, и они с папой планировали у них заночевать) попросился в туалет. Ну или пописать в песок.
«Думаю, будет лучше, если ты подождешь, пока не вернется твой папа», — сказала мама.
И он ждал. Мы ждали. Было жарко, нам все это надоело, но нам не было страшно. А потом в постовой будке поднялся крик. Но это тоже нас не напугало и даже не удивило. Мы понимали — это тактика солдат на переговорах. Во всяком случае, мы так думали. Но мы не могли расслышать, да и понять, что именно там кричали. А вот молодой солдатик с «хищником» понял и сразу пошел в будку.
И даже тогда я ничего такого не заподозрила, просто сидела и наблюдала за мухой, которая ползла вверх по окну и оставляла на пыльном стекле отпечатки своих лапок. Я часто спрашиваю себя: что сказал или не сказал отец Мохаммеда в той будке? Что он сделал или отказался сделать, перед тем как тот паренек начал стрелять?
Тра-та-та-та-та.
Надеюсь, это было не из-за денег. И еще надеюсь, это не было по ошибке — просто случайно нажал на спусковой крючок.
Окна в будке были без стекол, поэтому пули очередями ложились прямо в песок. И некоторые белые доски, которыми была обшита будка, трескались от выстрелов. Или это у меня в ушах трещало.
И тогда папа выпрыгнул из машины.
Мой папа, который всегда мог все уладить, выпрыгнул из машины.
А из будки выскочили трое мужчин. Вернее, двое мужчин и паренек. Отец Мохаммеда остался в будке.
Папа начал что-то говорить. Помню, он говорил настойчиво, но спокойно и ладони держал раскрытыми. Не знаю, что именно он говорил, — его голос заглушали крики солдат.
Они орали, но мы не могли понять ни слова.
«На выход! — рявкнул охранник мужчинам в грузовике. — Я сказал — на выход!»
Возможно, именно это кричали солдаты, когда окружили нашу машину тогда в пустыне. Что-то вроде «На выход!». Но мне так не показалось. Да и папа к тому моменту уже вышел из машины.
«На выход!»
И тут начинается суматоха. Я ничего не понимаю. Мужчины в грузовике кричат что-то солдатам в ответ, потому что тоже ничего не понимают. Один из них встает и начинает трясти клетку, как горилла, будто так может что-то изменить. И папа тоже думал, что может что-то изменить.
А мне хочется кричать: «Хватит! Замолчите! Хуже будет!» Но я сижу как приколоченная.
Так же я сидела, когда мама вышла из машины. Мама не любила, когда ею командуют.
Да, мама вышла из машины и тоже начала что-то говорить. Солдатам это не понравилось. Мама не понравилась. Не знаю почему. Потому, что она женщина, или потому, что она моя мама. Мама, которая не привыкла слышать в ответ «нет». Иногда мне кажется, что я хоть немного, но такая, как мама.
А тогда мне очень не понравились глаза паренька с «хищником». В них не было дикости, как у обкурившихся марихуаной солдат, но они пугали. До ужаса. Потому что в них был страх. Я смотрела в глаза человека, который напуган. Напуган, как маленький ребенок. Можно сказать, я в тот момент смотрела в зеркало.
И я не вышла из машины.
Не вышла.
«Быстро! На выход! Шевелись!»
Мужчины в грузовике, толкаясь, пошли на выход. Одна женщина что-то закричала. Я не понимала ее язык, но ее голос звучал настойчиво и в то же время так, будто она хочет успокоить. Она обращалась к мужчине, который тряс клетку, как горилла. Возможно, она хотела подарить ему надежду, или умоляла о чем-то, или в последний раз хотела сказать о своей любви.
Как бы я хотела, чтобы мама с папой тогда в пустыне успели сказать о своей любви.
О том, что они любят друг друга.
О том, что мама любит меня.
Папа любит.
Но они этого не сказали.
Все, что они тогда сказали: «Беги!»
Все мужчины выходят, и задний борт снова с грохотом закрывают.
А потом — тишина.
Тишина.
Тишина.
Тишина.
И снова начинает плакать ребенок. Мне кажется, дети интуитивно лучше взрослых понимают, что происходит.
Во второй раз заводится двигатель грузовика. Но теперь до остановки я в своих подсчетах дохожу только до безымянного пальца правой руки. Четыре минуты.
Фургон открывают.
— Несовершеннолетние на выход! Только те, кто без сопровождения.
— Вставай, — говорю я мальчику, и мы встаем.
