Табличка на двух языках: на английском и гэльском. Первым идет гэльский. Что значит «административный блок», не поясняется, но догадаться нетрудно.
Подходит моя очередь. Протягиваю документы. Имгрим смотрит на документы, на монитор, пробегает пальцами по виртуальной клавиатуре, сканирует мои глаза пультом-палочкой и снова смотрит на монитор.
Вот сейчас она поймет, что мне четырнадцать.
Я жду.
Имгрим нажимает на несколько подсвеченных клавиш. А потом просто отправляет мои документы ко всем остальным в настольный лоток и протягивает мне пакет.
А я стою и не двигаюсь.
Наконец она поднимает голову. Женщина, мягко скажем, не симпатичная: волосы затянуты в тугой узел на затылке, а глаза маленькие и очень близко посажены.
— Личные вещи в пакет, — командует она.
Достаю револьвер.
Глаза имгрима становятся еще меньше.
Прикидываю: может, прицелиться ей в голову? Или садануть рукояткой по черепу? Пожалуй, нет. Напасть на имгрима с незаряженным револьвером, притом что в холле полно вооруженных охранников, — неправильное решение.
Живи, Мари. Ты должна выжить!
Да, мама.
И я просто поддеваю револьвер указательным пальцем за спусковую скобу. Так можно его крутануть. Что я и делаю. Всего-то пару-тройку оборотов. Зря я это делаю. Как папа напрасно выскочил из машины с открытыми руками. И тот мужчина тоже зря тряс клетку, как горилла. Но есть в этой жизни вещи, которые ты просто не можешь не сделать. Они определяют тебя как личность. Большие или маленькие. Поступая так, а не иначе, ты остаешься собой. Пусть даже это опасно. И плевать на риски или возможность выбирать.
Я улыбаюсь.
Улыбка тоже из этой серии.
Роняю револьвер в пакет.
Следом за револьвером — платок, который был узелком с едой, а теперь — просто тряпочка.
И последнее, что я опускаю в пакет, — мое огниво.
Флягу оставляю при себе. Она висит на шнурке у меня на шее.
«Помни, — сказал папа, когда вручал мне мою первую металлическую флягу, — вода — это жизнь».
Имгрим поднимает глаза, смотрит на флягу и указывает на табличку у себя над головой.
«Все, кто попытается утаить какой-либо предмет, направляются в административный блок».
— Я ничего не утаиваю, — говорю я.
— Ты испытываешь мое терпение, — говорит имгрим.
— Это всего лишь фляга, — говорю я.
— Положи ее в пакет, — говорит она. — Быстро.
Я опускаю флягу в пакет. Фляга еще наполовину заполнена — слышно, как плещется вода. Я смотрю на свою флягу в прозрачном пластиковом пакете, и мне сразу хочется пить. Кажется, что целое озеро бы выпила. Женщина затягивает пакет стяжкой, такие еще используют вместо наручников. Потом она выуживает из подноса принтера свеженькую бирку и сильнее, чем это необходимо, фиксирует ее у меня на запястье.
В этот момент я перестаю быть Мари Энн Бейн. Я становлюсь Реп1787Ф. «Ф» — «фимейл». Это понятно — я женского пола. 1787 — мой номер. Но вот что означает «Реп», я не понимаю. В Хитроу я была Шот5271Ф. «Шот», ясное дело, — Шотландия.
— Что значит «Реп»? — спрашиваю я.
— Это значит, — отвечает имгрим, — что ты сейчас пройдешь вон в ту дверь.
Я прохожу в «вон ту дверь».
Но она не ведет в помещение для досмотра с полным раздеванием. Та предупреждающая табличка — наверняка одна из уловок, которыми пользуются в местах принудительного содержания, ложь, потенциальная угроза, вероятные сценарии, все, что может сбить вас с толку. Дверь ведет в помещение вроде зала ожидания. Здесь около тридцати женщин, пятнадцать стульев (три ряда по пять), стол с пластиковыми стаканчиками и кувшином с водой. Кувшин пустой. Никто не сказал мне, чего и как долго я должна ждать. Но я по собственному опыту знаю: для таких мест это нормально.
Еще здесь есть туалет. Не воняет, терпеть можно. Некоторые из женщин тихо переговариваются. Говорят на английском. На английском с шотландским акцентом.
— Ничего не понимаю, — говорит одна. — Как они могут так с нами обращаться.
Помню, у мамы с бабушкой случился такой разговор.
Мама сказала:
«Не говори глупости, мы же шотландцы. Мы здесь родились. Даже если границы закроют, мы все равно сможем вернуться в любое время».
«Не будь так уверена. От этого зависят ваши жизни, — сказала бабушка. — Правила постоянно меняются. Возвращайтесь прямо сейчас».
Да, правила могли измениться.
Худая жилистая девчонка зло теребит и пощипывает свой браслет. Она примерно моего возраста. В Прошлом мы бы могли с ней разговориться, но сейчас она раздражает меня, как муха, которая без толку жужжит и бьется о стекло. И вообще, мне есть о чем подумать.
О мальчике.
Я не хочу о нем думать, но все равно думаю.
О том, как он сосет свой камешек. Разрешили ему оставить себе камешек? Или отобрали? Заставили положить в пакет со стяжкой? Уже поместили его в камеру? Если поместили, то с кем? Со взрослыми или с детьми? Там есть хоть кто-то, кто говорит на его языке? Может, там люди орут на непонятном для него языке? Орут на него?
Я задаю себе все эти вопросы и понимаю, что от этого ничего не изменится. Надо переключить внимание на охранников. Я отслеживаю все их перемещения. Запоминаю распорядок. Это может помочь.
