О Далеком времени он тоже ничего мне не рассказал. Далекое время приходится очень кстати, когда стоишь в очереди. Оно напоминает о том, что Вселенная существует миллиарды лет. И если представить эти миллиарды лет как одну прямую линию, а потом попробовать поместить в эту линию временной отрезок ожидания в очереди, то поймешь, что времени вообще не существует. Я практиковала такой подход в Хитроу, когда ожидала встречи с имгримами по поводу своих документов. Однажды я ждала так долго, что смогла представить, будто вернулась к моменту зарождения мироздания. Папа называл это «началом времен». Из чего можно было сделать вывод, что время могло существовать и до этого. Время до времени. Время, когда времени еще не было. От этих мыслей у меня голова идет кругом. А когда у меня идет кругом голова, время вообще перестает иметь значение. Мне кажется, так бывает, когда целуешь любимого человека. Но со мной такого никогда не бывало.
Далекое время всегда срабатывает. Я уверена в этом так же, как в том, что подошла моя очередь.
В умывальне две душевые кабинки. Обе с низкими дверцами, которые закрываются, но не запираются. Первой освободилась кабинка справа. Я вхожу, раздеваюсь, вешаю одежду на дверцу и встаю под душ. Включаю воду.
Вода не горячая и не холодная. Она теплая.
Какое хорошее слово. Теплая — значит согревает.
Папа, эта теплая вода — самая лучшая вода во всем мире.
Напор сильный, а лейка под таким углом, что вода льет точно мне на макушку, струится по волосам, потом падает на плечи и дальше вниз, прямо как плащ.
Не знаю, сколько времени я так стою в этом плаще из воды.
Может, пару минут, а может — миллениум. Это не Замедленное время. Это — Замершее время. Потому что в этот момент все замирает. Кажется, даже мое сердце останавливается. Если бы у меня было мыло, я бы стала мыться. Но мыла у меня нет, и я просто стою и наслаждаюсь теплом.
У меня из волос падают веточки.
Нас кормят.
Завтрак: булочка с маслом. Масло.
Обед: овощной суп. Ингредиенты — крупно порубленные картошка, капуста и морковка.
Ужин: хлеб, желтый сыр, иногда — яблоко.
В столовой, где мы едим, все столы и стулья прикручены к полу. Сюда часто приводят детей.
Но я ни разу не видела мальчика.
Меня сопроводили в допросную. В комнате прямоугольный стол и четыре стула. Три стула — во главе стола и по бокам — заняты. Я становлюсь рядом со свободным.
Главный имгрим — женщина, сидит во главе стола. Худая, в элегантном лиловом костюме и пахнет так, как будто только что помылась. По бокам от нее двое мужчин в темно-синей форме. Все трое вооружены нанонетами, бумагами и пластиковыми стаканчиками с кофе. У меня от аромата кофе учащается пульс. На столе — мой глобальный паспорт. Раскрыт на девятой странице, и это плохая новость. Девятая страница — «Глобальный гражданин: кредит». Эту страницу я должна начать заполнять после того, как мне исполнится пятнадцать.
Женщина активирует свой нанонет и говорит:
— Я офицер иммиграционной службы Джин Шэнкс. Допрос проводится… — Тут она делает паузу. — Начат в одиннадцать часов пятьдесят одну минуту в соответствии с Иммиграционным законом Шотландии и Федеративных островов в присутствии офицеров национальной безопасности Пила и Макнэлли.
После этого она показывает мне раскрытые ладони и добавляет:
— Вашу руку, пожалуйста.
Она говорит это так, будто я могу отстегнуть руку и передать ей.
— Меня зовут Мари Энн Бейн, — говорю я.
— Я не спрашиваю, как вас зовут. Я сказала — вашу руку.
Я протягиваю офицеру Шэнкс руку. Она сканирует штрихкод невидимым лучом.
— Реп1787Ф, — считывает офицер нацбезопасности Макнэлли с монитора своего нанонета.
— Садитесь, — говорит Шэнкс.
Я стою. Я не собираюсь садиться.
— Мне четырнадцать, — говорю я. — Я — несовершеннолетняя. Я — шотландка. И я уже проходила проверку в Хитроу.
— Хитроу в Англии, — говорит имгрим Шэнкс. — На данный момент вы в Шотландии.
— Да, я знаю, но…
— Помолчите. Вас пока ни о чем не спрашивали, — перебивает меня Шэнкс. — Итак, вы родились на острове Арран. Все верно?
— Да.
— И когда вы покинули Шотландию?
— Когда мне было семь лет.
— Согласно имеющимся данным, вы покинули страну шесть лет девять месяцев и четыре дня назад, — глядя на свой монитор, говорит Макнэлли.
— Отсутствие на родине свыше пяти лет приравнивает вас к статусу «реп», — констатирует Шэнкс.
— Реп? — переспрашиваю я.
— Вы — репатриант, — говорит Шэнкс. — И я прошу вас сесть, Реп1787.
Я стою.
— Как пожелаете, — говорит Шэнкс после короткой паузы. — Офицер Пил?
Пил откашлялся и зачитал:
— «В соответствии с законом о территории Федеративных островов от двадцать второго ноября две тысячи сорок девятого года, право граждан на возвращение в случае их непрерывного отсутствия в стране в течение пяти лет и более приостанавливается до особого распоряжения».
— Вы все поняли? — спрашивает Шэнкс.
— Нет.
— Это просто, — говорит она. — Ваше право вернуться в Шотландию более не зависит от места вашего рождения.
Тут я сажусь. Стул крепкий и жесткий.
— А от чего оно теперь зависит? — спрашиваю я.
