«А что, если я подарю ему один год своей жизни? — предложила Ада. — Если пообещаю, что пойду на инъекцию в семьдесят три? Тогда он доживет до семидесяти пяти и мы сможем умереть в один день».
Дело было рассмотрено в Глобальном Верховном суде Севера. Суд постановил: для нашей планеты не имеет значения — уйдут два человека в возрасте семидесяти четырех лет или один из них уйдет в семьдесят три, а второй в семьдесят пять. И все из-за той же проблемы потребления ресурсов. В результате прошение Маллинсов было удовлетворено. Ирония судьбы в том, что через неделю Джон погиб в автокатастрофе. Ему было всего шестьдесят девять, но Ада уже подписала бумаги. Она, естественно, могла прожить до семидесяти трех, но предпочла инъекцию, чтобы ее похоронили вместе с мужем. В Глобальных новостях тогда поднялась большая шумиха. Было решено, что подобный опыт полезен для планеты, и кейс Маллинсов стал отправной точкой торговли годами жизни.
Национальные правительства быстро расширили применение подобной практики, в первую очередь для заключенных в тюрьмах. Теперь люди, совершившие ненасильственные преступления, расплачивались за содеянное годами жизни. Для стран это было дешевле и в глобальном смысле более эффективно.
Таким образом, если меня признают виновной, я должна буду подписать договор, позволяющий властям сделать мне инъекцию потассия в сорок девять лет. Мне четырнадцать. Сорок девять еще не скоро. Но и не в Далеком времени.
Это значит, мама, что я стою перед выбором: либо начать работать над кредитной страницей в своем глобальном паспорте, либо искать мальчика.
И еще — оружие.
Сделать оружие проще простого, было бы время и желание. В распределительных центрах обычно есть и то и другое. В распределителе аэропорта Каира я видела мужчину, который смастерил арбалет.
Для этого ему понадобилось:
шесть зубных щеток;
зажигалка;
четыре корпуса авторучек;
плечики из проволоки;
половинка алюминиевых щипцов из пищеблока;
россыпь электродеталей;
пальцы от желтых резиновых перчаток;
кусок веревки;
несколько винтов.
Пули он сделал из прессованной туалетной бумаги и алюминиевой фольги. Джамиль, так звали того мужчину, говорил, что дальность его арбалета — десять метров. Но я ни разу не видела, как он стреляет, так что не знаю — правда это или нет.
В Хитроу производили оружие попроще, но зато определенно смертоносное.
Там я видела:
нож из осколка стекла с рукояткой, обмотанной обрывками простыни и тканевой клейкой лентой;
пластмассовую вилку с двумя обломанными зубцами в центре и двумя заточенными по краям. Отличное оружие для удаления глаз противника;
нож из бумаги. Мужчина, который мне его показал, сообщил, что сделал его из пятидесяти страниц библиотечного журнала «Нэшнл джиографик». Порядок изготовления следующий: страницы мочат в воде, потом прокатывают, затем придают нужную форму и натирают солью. Нож был на удивление острый.
В этом распределительном центре библиотеки нет, поэтому я вызвалась работать в кухне. Ведь оружие можно не только сделать своими руками, но и украсть. Я подумала: чтобы нарубить овощи в суп, точно нужны ножи. И ножи там есть. Маленькие, с зазубринами и лезвием, закругленным на конце. Но его всегда можно заточить.
Надо себя хорошо зарекомендовать. Я работаю много и эффективно. Без устали рублю овощи. Но еще и наблюдаю.
Папа, ты был бы доволен, если бы узнал, сколько я всего примечаю за эти дни.
Из окон кухни вид совсем не такой, как из окна в моей нише в камере. Одно здание выделяется. Это серый каменный дом с немного комичными башенками. Наверное, в Прошлом жилище директора школы. Окна сводчатые. Из-за старинных свинцовых переплетов кажется, что они зарешечены, но это не так.
— Что это за дом? — спрашиваю я. — Вон тот, с башенками?
— Администрация, — отвечает девушка, которая нарезает лук справа от меня.
Это открытие разочаровывает. Вряд ли я смогу выдумать причину для визита в администрацию.
— Нет, — говорит женщина, которая нарезает кабачки. — Там держат малышей. Так ведь? Тех, кто моложе десяти. Вот почему там нет решеток. Малыши обычно не сбегают.
А вот это — хорошая новость.
