Глядя на меня, можно подумать, что я нарезаю картошку и скидываю ее в большие кастрюли, но на самом деле я смотрю в окно и корректирую план. Мальчик моложе десяти. Я пробую разглядеть, где в доме с башенками находятся общие спальни. Присматриваюсь, — может, возле окон появятся дети. Но нет, я никого не вижу. Это бесит. Если мальчик в этом доме, я должна знать, где его содержат. Не на каком этаже, а в каком именно помещении. Если я туда доберусь, у меня не будет времени на расспросы. Может, детей содержат в комнатах, которые выходят на другую сторону дома? Запоминаю, где главный вход в здание и боковые двери. Замечаю, как большие грузовики, те, что с водителями, объезжают дом с правой стороны и исчезают из виду. Армейские грузовики. Но есть и грузовики по обслуживанию кухни. Засекаю время, на которое водители оставляют свои машины за домом. Срок приличный. Исходя из этого, можно предположить, что на стоянке есть и электрозаправка. Грузовик, который на время оставил водитель, — хорошая возможность для побега.
Но я не только наблюдаю, папа, я еще и слушаю. Работаю по три часа в день на овощах. И вот что мне удалось узнать о пятидесяти двух женщинах, заключенных в крыле номер три:
девятнадцать ждут депортации;
двенадцать, включая меня, ждут, когда будет назначена дата судебного разбирательства;
у четырнадцати отклонили прошение на статус несовершеннолетних;
четыре пытались причинить себе физический вред;
две наблюдаются после попытки самоубийства;
восемь были задержаны в последние две недели;
за последние шесть месяцев были предприняты четыре попытки побега.
Успешна только одна.
Статистика побегов не вселяет оптимизма. Мой шанс ее изменить зависит от моей внимательности.
И я внимательна.
После каждой смены нас по одной выводят из кухни. По пути мы должны положить вымытые ножи в специальный деревянный ящик. Охрана пересчитывает ножи. Если количество ножей не соответствует количеству работниц, нас подвергают обыску с полным раздеванием.
Но есть один момент. Те, кто прошел ящик для ножей, ждут в коридоре, пока их отконвоируют по камерам. А в коридоре — старый двойной радиатор из Прошлого, в таких между секциями есть пустое пространство.
Я думаю, этот радиатор может послужить решением проблемы с оружием.
Девчонку с браслетом звали Финола. Мне жаль, что я это узнала. Она тоже работает в кухне. И работник из нее плохой, вечно роняет очистки картошки на пол. Возможно, она дергается из-за какой-то болезни, но я все же думаю, что это от нервов. На очистках можно поскользнуться. Это мама называла потенциальной возможностью.
«Если появляется потенциальная возможность, — говорила она, — не упускай ее».
Я стою рядом с Финолой. Сегодня она на картошке, а я на морковке. Я наблюдаю за тем, как она дергается.
Когда она роняет на пол первые две очистки, я говорю:
— Ты бы лучше подняла их. Кто-нибудь может поскользнуться.
Финола поднимает.
В следующий раз я недовольно фыркаю. Финола, естественно, наклоняется, чтобы поднять очистки, но одну я успеваю пинком зашвырнуть под стол. Кусок кожуры улетает довольно далеко, чтобы его не заметила Финола, но не настолько, чтобы я не могла дотянуться до него, когда мне это понадобится. Я достаю его ногой за минуту до конца смены, а потом, когда отношу последний дуршлаг с нарубленной морковкой к кастрюлям на плите, поскальзываюсь. Поскальзываюсь на кожуре, которую уронила Финола.
— Что за… — падая, вскрикиваю я.
Сито падает на пол и отлетает довольно далеко (я постаралась), а нарезанные кружки морковки летят еще дальше. Я подбираю картофельную кожуру и, глядя на Финолу, трясу ей в воздухе.
— Извини, — говорит Финола. — Извини.
Она становится на колени и начинает собирать морковку.
Я встаю и осматриваю лодыжку (на самом деле она не пострадала). Поднимаю дуршлаг и с грохотом опускаю его на разделочный стол (прямо на нож Финолы). Беру дуршлаг (вместе с ножом Финолы). Снова осматриваю лодыжку (прячу нож в носок). Становлюсь на колени и помогаю Финоле навести порядок. Мы заканчиваем с уборкой как раз к тому моменту, когда в кухню заходят охранники, чтобы отконвоировать нас по камерам.
Я мою свой нож и кладу его в деревянный ящик.
Девчонка с браслетом не может найти свой нож.
— Наверное, тоже где-нибудь на полу, — говорю я на выходе в коридор.
Пока охранники ждут, когда Финола предоставит им свой нож, я прячу его между секциями радиатора.
Нож так и не находят, и нас, естественно, подвергают обыску с полным раздеванием. Это очень унизительная процедура. Они ищут нож там, куда бы вы никогда не посмотрели. Особенно в поисках ножа. Мне трудно себя контролировать, но я все-таки сдерживаюсь.
Этому меня учила мама. Она любила повторять: «Думай о главном». Ради достижения чего-то важного можно принести небольшую жертву. В моем случае главное — это нож, причем не самодельный, а самый настоящий.
Финола говорит охранникам, что ни в чем не виновата, что понятия не имеет, где ее нож, но охранники ей не верят. Ее отводят в административный корпус. Охранники надеются, что уж там-то память к ней вернется.
