Он улыбается и протягивает мне руку, чтобы помочь забраться на борт.
— Сначала подсади мальчика, — говорю я.
— Какого мальчика?
И только тут я замечаю, что мальчик не спустился со мной по ступенькам. Так и сидит наверху, укутанный в бело-розовое одеяло.
— Спускайся! — зову я его.
Но он не двигается с места, наверное из-за Питера.
— Айлин… твоя бабушка, она ничего не говорила про мальчика.
— Правда?
— Не говорила.
— Наверное, из-за шока, — говорю я и поднимаюсь за мальчиком. — Я подниму тебя и отнесу на руках. Хорошо? — говорю я ему.
После этого поправляю одеяло, чтобы лучше прикрыть лицо мальчика, но перед этим успеваю увидеть его глаза. В них застыл ужас.
— От чего шок-то? — спрашивает Питер.
Я пытаюсь поднять мальчика, но он напрягся и стал твердый, как доска.
— Расслабься, — шепотом говорю я. — Все хорошо. Успокойся. Что с тобой?
Мы должны перебраться в лодку. Сделать это надо непринужденно и очень быстро.
— Ну, не каждый день узнаешь о том, что у тебя появился внук, — отвечаю я Питеру.
— Вау. И то верно. Столько времени прошло! — Питер замечает, что я не могу справиться с мальчиком, и добавляет: — Давай помогу.
Он легко выпрыгивает из лодки и бежит вверх по ступенькам, как добродушный лабрадор. Еще секунда, и мальчик оказывается у него на руках. Одеяло откидывается.
— Господи Исусе, — говорит Питер.
— Приемный братик, — говорю я. — Думаю, это очевидно. И приемный внук. Из Судана. Поэтому папа и не хотел говорить об этом по телефону, ну ты понимаешь.
Мальчик смотрит на Питера. Питер смотрит на мальчика.
— Мари, кроме шуток… Это законно?
— Что значит законно? У него есть документы, если ты об этом. — Тут я решаю рискнуть и с вызовом спрашиваю: — Показать?
— О нет. Нет. Извини. — Питер спускается по ступенькам. — Просто спросил. В наше время лишняя осторожность не помешает. Всякое бывает, сама знаешь, — оправдывается он, а потом спрашивает мальчика: — Ты как, приятель? Чего дрожишь? Никогда не плавал на лодке?
А мальчик действительно дрожит. Его прямо трясет.
— Мы с ним побывали в переделках, — говорю я. — Он не доверяет людям. — Приходится импровизировать: — Мужчинам. Он не доверяет мужчинам.
— Ну, мне ты можешь доверять. Со мной тебе ничего не грозит. Если только ты не нелегал. Того, кто перевозит нелегалов на остров, отправляют на Кровавый камень.
И Питер смеется: ха-ха-ха.
Он ставит мальчика на палубу, я быстро забираюсь следом. Про Кровавый камень не спрашиваю.
— Кстати, — продолжает Питер, — твоя бабушка сейчас председатель Интерджена. Если что, выйдет послабление.
Питер сматывает канат, запускает мотор и мастерски уводит лодку от пристани. Но при повороте лодка все-таки немного накреняется, попав на собственную волну. И вот в этот момент мальчик начинает кричать.
Мальчик кричит.
Крик громче, чем в моем сне. И тянется он гораздо дольше. Мальчик кричит весь путь до острова.
— Ух ты, — говорит Питер. — С ума сойти. Накинь одеяло ему на голову.
Я накидываю одеяло мальчику на голову. Но делаю это не для того, чтобы приглушить его крик, а потому, что вдруг понимаю, что именно заперто в башне его Замка. Маленькая, переполненная людьми лодка. Лодка плывет по морю. Где — не важно. Плывет из одного знакомого и жуткого места в другое — незнакомое, но тоже жуткое. А в лодке родные люди мальчика. Его мама. Его папа. И они тонут. Конечно, они тонут. Поэтому их и не было на картинке, которую он нарисовал в распределительном центре Скитби. Поэтому он путешествовал со стариком. Возможно, он тоже выпал из лодки. Но не утонул, потому что родители надели на него единственный спасательный жилет, который у них был. Они хотели, чтобы он выжил. Его мама очень этого хотела.
«Ты должен выжить!» — вот что она наверняка сказала своему мальчику.
«Помни — мир прекрасен». Это мог сказать ему отец, перед тем как в последний раз показался из-под воды.
В воде барахтается очень много людей. Все в панике. Мальчик мог и не увидеть, как утонула его мама. Корпус перевернутой лодки мог закрыть ее от мальчика и помешал увидеть, как оранжевый платок уходит под воду. Как мне тогда в пустыне помешал джип. Перевернутая лодка не дала мальчику увидеть, как утонула его мама. Возможно, из-за этого он все еще надеется. Она ведь могла спастись. Кто-нибудь мог вытащить ее из воды. Ведь его вытащили. Поэтому он так реагирует, когда видит в толпе оранжевый платок. К этому его подталкивает надежда. И сердце. Сердце не хочет мириться с тем, о чем знает разум. Мы ведь это понимаем, да, папа?
— Да что с ним такое? — кричит Питер.
— Море — убийца, — говорю я, а сама слышу, как стучат друг о друга камни с рисунком. — Оно бурлит и проглатывает людей.
— Что? — не понимает Питер.
Вот почему я с головой накрываю мальчика одеялом. Не потому, что он кричит (с этим я ничего не могу поделать). Не хочу, чтобы он видел море.
Бабушка стоит на молу. Высокая, с прямой спиной, она похожа на короля из сказок, который всматривается в море и ждет, какие корабли приблизятся к берегу. Белые паруса означают жизнь, черные — смерть.
