Потенциальная опасность этого родства — вот что по-настоящему тревожило меня сейчас. Все стороны жизни нашего лагеря, все люди, о ком я заботился и за кого отвечал, подвергались высокой степени риска. Если кто-то в Грейстоуне узнает, что Грейс находится у нас, мы окажемся перед угрозой массированных атак с целью отбить и вернуть домой дочь командира. Если в Блэкуинге узнают, чья она дочь, Грейс могут подвергнуть пыткам, чтобы получить сведения о вражеском лагере, или убить. Если ей каким-то неведомым образом удастся вернуться в Грейстоун, весь Блэкуинг окажется под угрозой из-за обширных сведений, которые она собрала, живя у нас. Возможно, она не захочет становиться добровольной предательницей. Но я не сомневался: в Грейстоуне найдутся умеющие вытянуть из нее эти сведения.
Единственной возможностью предотвратить все беды было сохранить в глубочайшей тайне родство Грейс с Селтом и ее нахождение у нас. Задача из разряда почти невыполнимых. Достаточно вспомнить недавних налетчиков из Грейстоуна. Тех, кто мог ее видеть, убили, а ее брат, улепетывая, только чудом не повернул голову в нашу сторону. Однако налет может повториться и с прямо противоположными результатами.
Не исключено, что кто-то в Блэкуинге вдруг узнает: у командира Грейстоуна пропала дочь. Тут не надо быть семи пядей во лбу. Даже скудных сведений хватит, чтобы сделать вывод: Грейс и является этой «потеряшкой».
Все начиналось с меня. Появление Грейс в Блэкуинге усугубило опасную ситуацию. Случись что с кем-то из наших — виноват буду я.
Одних этих мыслей хватало, чтобы держать себя в умственном и физическом напряжении, какое я испытывал сейчас. Но сильнее и больнее по мне ударило не родство Грейс и Селта, а то, что она мне соврала. Рана, нанесенная ее враньем, оказалась непозволительно глубокой. Меня можно было упрекнуть в излишней драматизации, однако… Сама возможность кому-то доверять так редко встречается в нашем мире. Я и не осознавал всю степень моего доверия к Грейс, пока оно не исчезло. Теперь я презирал ее за разрушенное доверие и ненавидел себя за это презрение.
Мысли не отпускали меня, заставляя ходить по кругу. Я пытался успокоить разум, когда вдруг услышал шелест спального мешка Грейс. Может, она решила лечь вместе со мной? Вскоре шелест стих. Я испытал смешанное чувство облегчения и разочарования. Грейс и не думала укладываться рядом.
— Прости меня, — прошептала она.
В ее голосе улавливались грусть и раскаяние. Слова повисли между нами в воздухе, ожидая, когда я приму их или смахну на брезентовый пол палатки. Я сделал глубокий вдох, стараясь вдохнуть и ее слова. Я умолял себя принять их, но не мог.
Потом. Не сейчас.
Молчание затягивалось. Время для принятия ее слов истекло, и они опустились на пол. Тихий вздох подсказывал: Грейс поняла, что я не отвечу. Я чувствовал слова у себя на губах. Язык силился удержать их, пока я вел внутренний спор.
«Все нормально, Медведица».
Я хотел это сказать.
Я хотел это почувствовать.
Я хотел выпустить слова в пространство и забыть нашу стычку, однако не мог. Молчание продолжалось. Оно гасило извинение Грейс, уничтожая шансы вынырнуть из-под невидимого груза, придавливающего нас все сильнее.
Солнечный свет и пение птиц медленно вытаскивали меня из успокоительных глубин сна. Он казался единственным местом, где можно отдохнуть и временно спрятаться от тягостной реальности. К имевшимся тяготам со вчерашнего вечера добавились новые, вызванные неожиданными сведениями о семье Грейс и осознанием последствий этого.
Всю ночь я провел в той же позе, в какой лег: на боку, лицом к брезентовой стенке палатки. Я спал со скрещенными на груди руками, ссутулив плечи. Не представляю, как мне удалось провести так несколько часов, зато тело представляло это очень хорошо, поскольку одеревенело.
Глаза я пока не открывал, отгораживаясь от назойливого света и слушая птичьи трели, которые доносились с окрестных деревьев. Тихо шелестели листья (они всегда шелестят в здешних местах). Тихо шуршал ветер, ударяя в стенки.
И вдруг я понял, что не слышу звука, успевшего стать для меня привычным. Звука дыхания. Глаза мгновенно открылись. Я слышал лишь свое, а это означало, что в палатке я один.
Я сел. Тело запротестовало: слишком быстро. Но я уже повернул туловище. И тут сердце у меня ушло в пятки. Я увидел пустой спальный мешок, слегка измятый посередине, однако явно пустой.
Ничего удивительного.
Она исчезла.
Закрывая лицо ладонями, я сделала глубокий вдох, и в щели между пальцами хлынули лучики яркого света. В животе ощущался узел величиной с обеденную тарелку. От всех моих мыслей он ворочался туда-сюда, пока не застыл. Наклонившись вперед и упираясь локтями в колени, я прятала голову в ладонях в жалкой попытке отгородиться от мира.
Кожу обдувал прохладный ветерок. Утро выдалось холодным, не то что изнуряющая вчерашняя жара. Такая температура меня вполне устраивала, поскольку совпадала с моим внутренним состоянием.
