Никогда еще словесная перепалка не задевала меня столь глубоко. Обычно я испытывала только гнев, который быстро рассеивался после нескольких выстрелов по целям или упражнений с хорошей нагрузкой. Вчерашнее сражение было совершенно иным. Я до сих пор чувствовала себя куском дерьма. Мои эмоции прошли полный круг. Гнев, печаль, сожаление, душевная боль, сострадание — словом, все. Они пронеслись по мне, как смерч по полю, затронув каждый уголок.
Я не могла находиться в одной палатке с ним. Мои слова, на которые он не ответил, и сейчас преследовали меня вместе со всем, что было сказано нами вчера. Меня душил вихрь эмоций. Я проходила основательную проверку на прочность. Я понимала: надо уйти, отдалиться и сделать попытку привести в порядок мысли. Вблизи Хейдена с его каменным молчанием такое было невозможно.
Я понимала обоснованность его злости, беспокойства и прочих мрачных эмоций. Если мною двигал инстинкт самосохранения, Хейден думал не о себе. Признавал он или нет, на первом месте у него всегда стояла безопасность обитателей лагеря. Я понимала его гнев и была не вправе возмущаться.
Селт — мой отец, и этого уже не изменишь, но факт моего близкого родства с командиром вражеского лагеря ставил под угрозу Хейдена, его лагерь и всех, кто там находился. Грейстоунские налетчики только чудом не обнаружили меня в Блэкуинге. Брат промчался в каком-то футе от меня. Даже если он и верил, что я погибла, он бы мгновенно меня узнал. Блэкуинг не был застрахован от новых налетов грейстоунцев, и обыкновенная логика подсказывала: однажды кто-то из них меня увидит.
Я ничуть не сомневалась: узнай отец, где я, он бы не остановился ни перед чем, только бы меня вернуть. Это был бы настоящий ад для Блэкуинга и всех, о ком заботился Хейден. У меня язык не поворачивался назвать опасения Хейдена пустыми.
В опасности оказывались не только солагерники Хейдена, но и я сама. Кто-то из Блэкуинга мог совершить налет на Грейстоун, случайно подслушать разговоры местных и узнать, что на прошлой неделе у командира Селта пропала дочь. В Блэкуинге все знали, откуда я. Простенькая задачка, с которой справится любой. И ответ на нее: я и есть дочь Селта. Хейден не врал, говоря, что в его лагере найдутся желающие воспользоваться этим обстоятельством. Ради стремления быть на шаг впереди врага меня могут подвергнуть пыткам или мерзкому обращению.
Честно говоря, вторая опасность меня не очень волновала. Я и так вела себя вполне эгоистично. Наверное, я заслуживала, чтобы в Блэкуинге узнали, кто у меня отец. Уж лучше пострадаю я, чем подопечные Хейдена.
Но с одним пунктом в рассуждениях Хейдена я никак не могла согласиться. Он боялся, что в случае моего возвращения домой я создам угрозу для его лагеря. Насчет такой возможности я сильно сомневалась, но даже если бы это вдруг случилось, у меня бы и мысли не возникло выдать сведения о Блэкуинге. При всем моем внутреннем сопротивлении эти люди стали мне небезразличны. Я бы не посмела обречь их на гибель, чтобы ублажить кое-кого из отцовского окружения, мечтавшего уничтожить Блэкуинг. Я не хотела крови.
Вчерашние события слишком быстро вырвались из-под контроля, круша все на своем пути, в том числе и чувства Хейдена ко мне. И это, надо признаться, задевало меня сильнее всего. Я только начала привыкать к совместной жизни с ним и… потеряла его раньше, чем совместная жизнь по-настоящему началась.
Надо было сказать ему не вчера, а раньше.
Конечно, не в первый день. Позже, когда поняла, что он мне небезразличен. Вот тут-то и надо было признаться, кто у меня отец. Я уже тогда знала, что он меня не убьет и не причинит вреда. Могла бы рассказать и об этом. Случись мое признание раньше, сейчас я лежала бы с ним в палатке, утыкаясь ему в грудь, а не сидела бы в росистой траве.
Я еще плотнее прижала ладони к глазам, пытаясь стереть воспоминание о том, как Хейден вчера смотрел на меня. Никакие ухищрения не помогали; похоже, я была обречена видеть перед собой искаженное болью и разочарованием лицо Хейдена. Меня захлестнуло чувство вины. Вспомнилось брошенное в запале: «Думаешь, я мечтала о такой жизни и мне хочется здесь находиться?» Его лицо мгновенно изменилось. Гнев уступил место пустоте и еще чему-то, похожему на безразличие. Мне это совсем не понравилось. Я ненавидела себя за эти слова, поскольку на самом деле я так не думала.
Шелест за спиной отвлек меня от самобичевания. Я резко повернулась на звук, не зная, что увижу. Сердце заколотилось. Я увидела Хейдена, и у меня перехватило дыхание. Облегчение и удивление, промелькнувшие на его лице, тут же сменились хмурой гримасой. Выйдя из палатки, он нахмурился еще сильнее.
Хейден…
— Ты по-прежнему здесь, — глухо пробормотал он, не меняя выражения лица.
— А где еще мне быть? — тихо, с нескрываемой покорностью спросила я.
