Хозяев яхты мы не видели ни разу. Они вообще не выходили из каюты. Если честно, мы даже не знали, сколько их – один или несколько. Иногда члены экипажа, понизив голос, упоминали пассажира (или пассажиров?) во множественном числе, но это ровным счётом ничего не означало. В космических традициях принято за глаза говорить «они» об одном существе – это означает высшую степень почтения. Мы, конечно, со своей стороны старались не навязываться и излишнего любопытства не проявляли, будучи искренне признательны спасителям за то, что нам предоставили отдельную каюту и позволили пользоваться всеми преимуществами путешествия на дорогой яхте: отдыхать в оранжерее, плавать в самом настоящем бассейне, заказывать по своему выбору любые напитки и блюда на синтезаторе пищи.
На третьи сутки нашего путешествия по местному корабельному времени мы с наставником находились после обеда в предоставленной каюте и занимались привычными делами: я стриг ногти, которые в условиях пониженной гравитации росли прямо-таки с бешеной скоростью, а барон насвистывал арию из своей любимой оперы «Приключения красного гиганта в космосе». На попытку аккуратно намекнуть, что свист в помещении – плохая примета, он отмахнулся, заявив, что хуже вряд ли будет. К тому же, что я имею в виду под помещением? Если каюту, то в ней и так ничего нашего нет, не считая скафандров в углу перед дверью. А что касается прогулочной яхты, то свистеть в ней не возбраняется: он сам слышал, как капитан посвистывал, стоя рядом с дверью, ведущей в пассажирские апартаменты. Не исключено, что свист для пиргулианцев – как для нас речь. В любом случае, они должны снисходительно к нему относиться.
– А такой высокохудожественный, как у меня, – барон изогнул правую бровь и назидательно поднял палец, – приобщает представителей иной звёздной расы к шедеврам земной музыки. Не забывайте, Евгений, об основной идее – просветительской миссии в космосе. Тем более, пиргулианцы наши спасители! И вообще, очень приятные во всех отношениях существа. А то, что у них четыре глаза – по два на лбу и затылке – так с этим можно смириться. Им, поди, тоже не нравится наш волосяной покров. Ведь у них самих головы лысые, как яйца. Ничего, нас же вежливо терпят.
Так вот, сидим мы, значит, в каюте и гадаем: как нам связаться с остальными коллегами? Они уже должны вернуться из экскурсии и, надо полагать, сходят с ума от неизвестности. Наверняка решили, что нас нет в живых, не найдя никого на планете в месте обычного пребывания и увидев облако плазмы с роем ошмётков вместо орбитальной станции.
Тихий шелест, донёсшийся со стороны двери, я услышал первым. Наверное, из-за того, что всё внимание Форзициуса было поглощено особенно сложной фиоритурой, которую он старательно и виртуозно в тот момент исполнял. Я прислушался. Шорох доносился из угла, в котором висели скафандры. Подошёл поближе. Так и есть – из защитной оболочки барона доносилось явственное шуршание, как будто кто-то скрёб по ней изнутри.
Форзициус закончил свистеть и с любопытством воззрился на меня. Я сделал приглашающий жест рукой, одновременно приложив палец к губам. Мы вместе склонились над скафандром…
* * *
Прошло ещё два дня. События, произошедшие за это время, показали, насколько велик и многообразен космос: в нём может произойти всё, что угодно! Самые смелые фантастические допущения порой оказываются бледной тенью по сравнению с реальностью. Хотя что такое реальность? Если вам вживили в мозг микрочип, что принимает извне программирующие сигналы, вы будете, лёжа дома на диване, совершенно убеждены в том, что путешествуете по дну Марианской впадины или штурмуете вершину Эвереста; лавируете в кольцах Сатурна меж ледяными кристаллическими глыбами или погружаетесь в огненный ад солнечной короны. Всё зависит от того, кто вас программирует и с какой целью. Тут главное – есть ли у вас свобода выбора, под чью дудку плясать и чьи распоряжения выполнять.
Когда мы с наставником откинули шлем скафандра, из которого слышался шорох, в первый момент ничего не обнаружили. Но характерный треск не прекратился, наоборот, стал явственнее. Больше всего он напоминал звуки, которые можно услышать в лесу в ветреную погоду: листья трутся друг о друга и шелестят, послушные дуновениям ветра. Барон откинул внутренний кармашек скафандра, и в устье правого воздуховода дыхательного мешка увидел средних размеров паука, размахивающего передней левой лапкой.
– Подаёт знаки! – отметил Форзициус, внимательно приглядевшись к упорядоченным жестам мелкого создания. – Друг мой, подайте чистый лист пласта и освободите какое-нибудь ровное место.
Паук, помещённый в центр столешницы, заметно успокоился и как будто даже повеселел. Во всяком случае, он принялся дёргать лапками и выделывать замысловатые па, как в танце. Мы пригляделись. У него было не восемь лап, а только семь. Отсутствовала передняя правая, длинная ходильная лапа. Паук смешно выкидывал вперёд уцелевшую переднюю конечность – сильную и волосатую – и опирался ею о гладкий лист пластика для записей. Его всё время сносило вправо.
