Мои слова звучали сквозь пространство и время, они звучали сквозь пласты воздуха и толщу невидимой воды – они шли от сердца к сердцу. А перед воображением моим текли, словно воды спокойной реки, кадры из чужой жизни: обнимающая мужчину с черной гривой стройная Алеста, добротный деревянный дом, утонувший в зелени, веселая девчушка с отцовскими кудряшками, названная Луарой, – другой мир, другая жизнь – будущее.
«Найдется та, кто полюбит тебя таким. Найдется твоя судьба, и родится у тебя дочь…»
Слова не звучали, но они были светом, чувством, золотой пылью. Они были временем, предрекающим прекрасное, ласковой рукой для того, кого никогда не ласкали.
– Живи, – неслышно шептали губы, – не черствей. Не смей ожесточаться. Ты скоро полюбишь и будешь любим.
Сколько прошло минут с тех пор, как Регносцирос вошел в часовню? Я не знала, потому что все это время сидела, сжав холодными пальцами балюстраду, и не смела пошевелиться. Потому что, как только начала работать с любовью, закрыла глаза и переместилась во внутренний мир – именно там наполняла теплом.
А когда открыла глаза…
Я никогда – ни до, ни после – не видела ничего подобного: церковь сияла. Мерцал золотыми искорками воздух, посвежели вдруг иконы; Дева Мария светилась в луче упавшего на ее лицо солнца. И улыбался сидящий на руках малыш. Печаль ушла из камней, потеплели стены, в часовню вошел первозданный покой.
А Баал, стоящий перед статуей, вдруг забыл о том, что комкал в сжатых пальцах кусок ткани, и медленно опустился на колени.
Отражающийся от Марии луч падал прямо на его фигуру – грудь, волосы, лицо.
Дрейк был прав: пространство изменилось. Чужая душа, которая, войдя сюда, плакала, теперь отогревалась надеждой; пошел трещинами кокон из страхов, вылетала вместе с ветерком через дверной проем боль. Старая пыль сделалась ковром для подошв, а иконы вновь делились силой. Переливалась в воздухе энергия Любви – поддерживала, гладила и успокаивала всех присутствующих – шептала о том, что все будет хорошо. Верь-верь-верь…
И он верил – я видела. Теперь, сам не зная почему, верил.
Перед тем, как прыгнуть назад, я бросила взгляд на Деву Марию, и та, как мне показалось, улыбалась именно мне…
Вновь Нордейл. Чашка кофе, облетающие с деревьев листья. А на душе странный хрупкий покой. В такие моменты, когда я касалась чужих жизней, мне казалось, что я слышу звон нитей полотна судьбы. Хрупкого и прочного. А еще я вдруг ощущала, как течет через меня многогранное и сложное мироздание – наблюдает за мной, позволяет наблюдать за собой, радуется тому, что кто-то смотрит не внутрь себя, но на него – невидимое и бесконечное.
Чашка кофе – как просто. Чужое сердце и его боль – сложно.
Почему местная Дева Мария улыбалась именно мне? И счастливо смотрел на меня сидящий на ее руках малыш?
Дрейк не сказал.
Но сказал, что Баал в мир Уровней вернулся.
На следующие два дня в Нордейле воцарилось мягкое и спокойное предосеннее тепло. Играли в догонялки с автобусами сухие и шуршащие – молодые и озорные еще – облетевшие листья. Они постареют и затихнут после – под дождем, в лужах. Поседеют золотыми прядями березы, разожгут ягодный пожар костры рябин; прилетят зимовать в город сизокрылые и мелкие, похожие на голубых воробьев голики. Тогда и осень станет другой – не приветливой и яркой, как краса-девица, а созерцательной старушкой, ждущей в подарок пушистый зимний плед.
Я отлично видела, какая стояла погода, потому что мы готовились «вызволять» Халка, и подготовка к прыжку в его мир – Уиан – занимала время, в течение которого Дрейк постоянно рассказывал мне детали, а так же ждал готовящийся в Лаборатории сложный головной обруч.
– Он сделает тебя похожей на их Твази – Халк не распознает разницы.
Мне бы хотелось сделать передышку – прогуляться с любимым по улицам Парижа, поесть мороженого, – но, так как Дрейк держал внутри себя «провод», ведущий к Карне, приходилось довольствоваться прогулками по Нордейлу. Городу, впрочем, не хуже, чем Париж.
«Твазями» – совершенно неблагозвучным для моего слуха словом, – как он уже пояснил мне ранее, звались странные, изредка пересекающие Уиан сущности – некая высшая раса. Они тестировали молодняк, готовый подняться на ступень выше и приступить к управленческой деятельности в собственном досконально выстроенном обществе.
Вообще, рассказ о мире Халка длился долго. И если попробовать передать его в двух словах, звучал он примерно так:
