– Она ушла. Уехала с торговцем в столицу – за шелками, украшениями, богатством. Уехала.
– Так ей и надо, – мстительно отозвалась я, но меня будто не слышали.
– Я бедный. У меня нет ничего, кроме хижины, коллы, да снастей.
«Колла – лодка?» Браслет иногда давал сбой.
– …Но ведь я мог бы обучиться на кузнеца – ковать за деньги. Я заработал бы. Почему все всегда упирается в деньги, скажи мне?
Он не знал меня – для него я была странницей, – просто жаждал что-то для себя понять.
– Не всегда.
– Неужели не ценно то, что у меня внутри?
И от этого вопроса мое сердце снова сжалось. Да, я могла бы, как когда-то у Баала, взять и забрать у Эльконто боль, вот только нельзя. Сейчас его сердце должно болеть и плакать. Чтобы осталось желание пить. Ужасно, но иначе нельзя.
– Ты молодец, – я неслышно вздохнула, – ты помни об этом, ладно? А если человек ушел, это не твой человек.
– Я хотел детей, – признался он, – хотел с ней хозяйство. Просто хотел ее – черноглазую, чернобровую. Я, вон, светленький, отличные вышли бы малыши.
Его променяли на деньги. Или на что-то еще – не важно. И как же это больно, когда тебя «меняют». Когда из жадности или из собственных страхов, человек не способен открыться для любви.
А ведь в моей жизни было такое – неожиданно вспомнилось мне. Давно, до Дрейка, до Нордейла. Был один случай, о котором я предпочитала не вспоминать. Мне нравился парень – толковый, веселый, интересный. Мы даже встретились два раза, но после того, как я зачем-то произнесла вслух фразу: «Как здорово, что ты мне встретился», – он почему-то исчез. Напугался. Чего?
Я не знала. Иногда люди просто бояться любить. Считают, что это больно – открыть сердце. Предпочитают распахнуть сердечную дверцу на пять процентов, чтобы из нее чуть-чуть сияло, но чтобы туда случайно не залетел чей-нибудь плевок. Не понимают, что так нельзя, это не любовь. Любовь на пять процентов не бывает. Даже на девяносто пять – это все равно любовь с пятном из страха.
Слабаки? Легко судить.
– Послушай, между всеми людьми всего десять шагов. Всегда. И если ты вдруг прошел навстречу свои пять, а другой не прошел, это не твой человек. И такой тебе не нужен.
– Я был готов на больше…
– А не надо больше.
Мы будто снова сидели на его кухне. С тем только отличием, что сейчас он не знал даже, как меня зовут.
– Когда ты идешь за человеком больше, чем пять, он этого не ценит. Потому что это здорово – идти навстречу, понимаешь?
Эльконто больше не плакал. Но грусть в его глазах уже постелила себе матрас, накинула простынь, приготовила подушку. Собралась жить.
– Выпьем?
– За горе?
– За удачу. Когда невеста ушла к другому, неизвестно, кому повезло.
– Выпьем, – глухо отозвался он. – Но я ее… любил.
«Люблю», – вот что он хотел сказать. Но не смог пересилить себя. Вместо этого нащупал мою бутылку, крепко приложился к горлышку. Булькнул, а затем спросил:
– Выпьешь со мной?
– Давай.
Зачем мне? Но грех не выпить, потому как самой когда-то помнилась та же самая боль – боль ненужности. Когда ты, вроде бы хороший, светлый и чистый, готовый любить, оказываешься в списке игнорируемых. И становится неясным, что не так с желанием заботиться о ком-то? Встречать у дверей, провожать на работу, стирать рубахи, готовить на праздники подарки. Почему, когда ты протягиваешь кому-то в ладонях свое сердце, от него отказываются, стыдливо отводя глаза. И впоследствии глаза хочется отвести от себя самого – не верится более, что ты достоин.
Горько.
Я приложилась к бутылке, как Эльконто. И тут же закашлялась – ну и бурда! Пойло походило на портвейн, который годах в девяностых повсеместно продавали в России – назывался он «Три семерки». Но тепло уже разлилось по желудку и чуть-чуть по воспоминаниям.
– Это хорошо, когда ненужные уходят, поверь мне. Потому что на их место приходят нужные.
Он вновь молчал. А взгляд потерянный, тоскливый.
– Для чего? – послышалось сбоку.
И мне вспомнился стих из «Волкодава». Я еще раз приложилась к бутылке, качнула головой и зашептала вслух:
Отчего не ходить в походы, и на подвиги не пускаться,
И не странствовать год за годом, если есть куда возвращаться?
Отчего не поставить парус, открывая дальние страны,
Если есть великая малость – берег родины за туманом?
Отчего не звенеть оружьем, выясняя вопросы чести,
Если знаешь: кому-то нужен, кто-то ждет от тебя известий?
А когда заросла тропинка и не будет конца разлуке,
Вдруг потянет холодом в спину: «Для чего?»… И опустишь руки.
И он застыл снова. Сделался одеревеневшим внутри и в то же время хрупким. Человеком, который прошел свои пять шагов и навстречу которому никто не пришел. Один лишь ветер вокруг и пустошь.
– Не грусти, слышишь? – теперь он пил больше прежнего – мне бы радоваться. – Будет еще счастливая жизнь у тебя. Будет. И девчонка найдется не чернявая, но светленькая. И любить будешь сильнее прежнего…
Я завязала язык лишь усилием воли – сама однозначно перебрала.
«Черт, домой вернусь пьяная. И ладно».
Дальше мы поочередно прикладывались к портвейну почти в полной тишине; каждый думал о своем.
