Игра реальностей. День Нордейла полностью

И лишь в самом конце, уже перед моим прыжком назад, Дэйн впервые повернулся и посмотрел на меня. Спросил заплетающимся языком:

– Слышь, а ты кто вообще? Я тебя не помню.

Спросил. Допил спиртное. И, не дождавшись моего ответа, заснул, уронив тяжелую голову на грудь.

(Ludovico Einaudi – Cache-Cache)

Интерьер старой развалившейся часовни пугал: облупившиеся камни, наполовину осыпавшиеся иконы, с которых смотрели выцветшие лица незнакомых святых, висящий на дальней стене деревянный крест. Перед крестом на постаменте стояла статуя женщины с младенцем на руках – аналог местной Девы Марии. Снаружи шелестел лес, росший вокруг старого кладбища.

Я сидела, полностью скрытая балюстрадой, на обветшалом балконе второго этажа и ежилась от дискомфорта. Мне совершенно не нравилось это место, этот лес, этот город и этот мир, так сильно похожий на мой собственный, – родной мир Баала Регносцироса.

Да, здесь так же, как у нас, верили в Бога и Дьявола, вот только существовало одно разительное отличие – демоны тут водились на самом деле. И один из них вскоре пожалует сюда для того, чтобы помолиться.

Дрейк ворочал мозгами всю ночь напролет. Сидел на краю кровати, не ложился, и бесконечно листал перед собой прямо в воздухе кадры из «фильма» – отрывки чужой жизни. Хмурился, шептал:

– Нет, не то… не пойдет…

Он искал «уязвимое» место в судьбе Баала. Точнее сказать, не «уязвимое», но поворотное – точку, на которую мы могли бы повлиять. И очень долго не находил. Изредка – я слышала это сквозь сон – костерил нашего Карателя, звал его то «упрямым бараном», то «чертовым лбом», – и мне даже спросонья становилось ясно, что подобных точек на просматриваемой карте мало.

То, что искал, Дрейк обнаружил только к утру, когда рассвет из сероватого превратился в бледно-золотой, и только тогда принял горизонтальное положение, позволил себя обнять. Все еще возбужденного и раздраженного, но худо-бедно успокоившегося.

Признаться, куда с большей охотой я бы прыгнула еще раз на войну к Аарону или вновь посетила мрачный и погрязший в драках и насилии Моррисон, нежели коротала минуты там, где за серыми стенами из видавшего виды камня взирали мшелыми боками на зеленый лес и синее небо кладбищенские кресты.

Но выбора мне никто не дал.

«– Говорить с ним бесполезно – он не мастер диалогов. И, если тебя пугал Рен, то Баал, пока не совершил Переход к нам, вообще почти невменяемый.

– Что же делать?

Конечно, было бы здорово просто подложить ему какой-нибудь занятный томик, как это было сделано в библиотеке со Стивеном, но наш демон (на тот момент точно) книг не читал. Этот вариант отпадал.

– Единственное место, где у нас есть шанс повлиять на события, – это часовня, куда он придет помолиться.

– Он молится?

– Молился. Один-единственный раз в жизни. Ждал знака свыше, но, как и все, кто приходит в церковь, не дождался. По крайней мере, осязаемого, – Дрейк предупредил тот вопрос, который отпечатался на моем лице. Пояснил: – Нет, я не говорю о том, что ответ на молитвы никогда не приходит – приходит. Но не мгновенно и уж точно не в церкви. У кого-то кармические изменения начинаются быстро, а для кого-то знак указующего перста и вовсе остается незамеченным, но люди никогда не видят отклика на свои молитвы, стоя под куполом эгрегора. И мы один-единственный раз должны это изменить.

„– Дети, вы знаете, как гондон на глобус натянуть?“ – вспомнился мне анекдот про нового учителя географии, пришедшего в шумный и непослушный класс.

– Нет, – ответили дети, – а что такое глобус?»

Лично я не знала о том, что такое эгрегор, но пояснять мне этого не стали.