– Или… погоди-ка. – Я вглядываюсь в экран.
– Что такое?
– У меня есть идея, – говорю я и отправляю страницы на печать.
– Не хочешь поделиться?
Я подхожу к принтеру, дожидаясь, пока он закончит печатать.
– Что ты делаешь?
Достав страницы из лотка принтера, я складываю их в стопку и рассматриваю на просвет.
– Сама посмотри, – говорю я, подзывая Хлою.
– Охренеть, – говорит она.
Посреди случайных цифр и символов, напечатанных у края страниц, отчетливо выделяется вразумительный текст. Ссылка: gatewickinstitute.com.
– Гейтвикский институт? Это еще что? – спрашиваю я.
Мы лезем в интернет, пытаясь отыскать что-нибудь полезное.
– Тут написано, что в семидесятых и восьмидесятых годах в Гейтвике проводили ряд исследований, связанных с экспериментальной медициной. Судя по всему, довольно сомнительных, – говорит Хлоя, пролистывая страницу.
Я ничего не нахожу, поэтому закрываю ноутбук и подсаживаюсь поближе.
– Что-нибудь еще нашла?
– Да, но немного.
Хлоя раскопала их адрес в Сан-Франциско, но он датирован 1987 годом. А свежей информации нет.
Судя по всему, Гейтвикский институт – это какой-то медицинский научно-исследовательский центр-тире-санаторий, обещающий душевный и телесный покой за вполне разумную цену.
Помимо собственности в Сан-Франциско, Хлоя находит рекламу, опубликованную в печатных изданиях примерно в то же самое время. Указанный номер телефона уже давно не существует, а сама реклама странная и не особо подробная: в Гейтвикский институт требовались люди, желающие поучаствовать в исследовании, балансирующем между испытанием новых лекарств и новомодных техник самосовершенствования.
Бывших работников института Хлоя тоже находит, но все они либо умерли, либо не пользовались соцсетями, либо и то и другое вместе.
Мы как раз собираемся пойти перекусить, как Хлоя вдруг показывает мне фотографию, открытую на телефоне. На ней изображено вытянутое краснокирпичное здание с высокими окнами, по обеим сторонам которого вдоль бетонных дорожек тянутся ровные ряды берез.
– Это где? – спрашиваю я. Во рту мигом пересыхает, а дыхание слегка учащается, застревая в горле.
– В Сан-Франциско. В 1982-м это здание вместе с несколькими другими принадлежало Гейтвикскому институту.
– Где ты его нашла?
– В даркнете.
– А больше ничего написано не было? – Я пытаюсь взять себя в руки, не забывать, где я и с кем, но сердце начинает биться все чаще. Глубоко втянув в себя воздух, я на несколько секунд задерживаю дыхание и лишь затем выдыхаю.
– Ты знаешь, что это за место, – произносит она.
Сорок – тридцать.
– Не факт, – вру я. – Может, и нет. – Голос так и норовит скакнуть.
– Все в порядке?
Равный счет.
– Да.
Но во всем теле царит тошнотворная легкость. Перед глазами танцуют черные крапинки, и зрение вот-вот сузится в единую точку.
Макинрой выходит вперед.
Я поднимаю взгляд на Хлою, но она смотрит вниз. На мои ноги, где я отстукиваю встречу Джона Макинроя и Джима Курье в четвертом круге Открытого чемпионата США по теннису 1992 года.
– К, говори, что случилось?
Я пытаюсь выдавить из себя улыбку, сделать вид, что все хорошо. Несколько раз медленно, глубоко вдыхаю, а потом поднимаюсь с дивана и иду к шкафу. Там я достаю с верхней полки архивный короб из черно-коричневого картона.
– Я знаю это здание, – говорю я, возвращаясь к Хлое и открывая коробку.
– И что это? – спрашивает она.
– Все, что осталось у меня от родителей.
Мы с Хлоей бесчисленное количество раз обсуждали свои семьи. Она знает, что мои родители погибли в кораблекрушении, а я знаю, как сильно она мучается из-за матери-алкоголички и сестры, которую в любой момент могут упечь в психушку из-за сильнейшего расстройства личности. Но эту коробку Хлоя не видела. Одно дело – рассказывать о прошлом, и совсем другое – встретиться с ним лицом к лицу.
Коробку уже много лет не открывали, но ее содержимое я помню четко и ясно.
Хлоя смотрит, как я выкладываю на кофейный столик потрепанные папки с документами, среди которых свидетельства о рождении, бракосочетании и смерти; бейсбольные и хоккейные трофеи, поводок и ошейник Руби, внушительную пачку старых фотографий и прочие пережитки далекого прошлого, получившие материальную форму.
– Господи. Ты до сих пор так одеваешься. – Она берет в руки фотографию, где на мне надеты простые джинсы и футболка с Дэвидом Боуи.
– Успокойся, – говорю я. Мне становится лучше. Присутствие Хлои помогает.
Полистав папки, я нахожу договор собственности на дом в Олимпии. К нему скрепкой прикреплено отксерокопированное фото.
– Твою мать, – говорит Хлоя.
– Ага. Я не понимаю, как такое возможно.
На фотографии запечатлены мои родители со своими друзьями, стоящие напротив кирпичного здания. Хлоя подносит ее к снимку из даркнета. Здания одинаковые: березы и дорожки совпадают точь-в-точь.
– Это тот же самый дом, – говорит Хлоя.
Угол обзора на фотографиях слегка отличается, но здание действительно то же самое. Мне хватило одного взгляда, чтобы его узнать.
Может, Кроу не врал.
Может, родители действительно работали не бухгалтерами.
– Там еще кое-что было, – говорит Хлоя, сворачивает фотографию и снова открывает форум в даркнете.
