– Ты тоже не понимаешь, – перебиваю я ее таким же тихим голосом. – Думаешь, Пепен – моя игрушка, пустая забава? Ты не видишь… он мой единственный друг на свете. – Голос у меня невольно срывается.
На несколько секунд воцаряется молчание. В окно барабанит дождь, в небе гремит гром.
– Слушайте внимательно, – говорит девица Тибо. – Вы не знаете, на что способен ваш муж. Сестра пыталась меня предупредить. Он… сотворил с Ларой нечто ужасное, и у меня есть основания полагать, что со своей матерью обошелся не лучше. Жозеф наверняка обнаружил, что шкаф в башне стоит не на месте. Кто знает, к чему это открытие подтолкнет вашего мужа. Вы слышали, каким тоном он только что звал меня. Оставайтесь, если хотите. Мне и впрямь все равно. Я иду домой.
Я колеблюсь всего секунду. Жозеф, который бушует наверху, точно медведь в клетке, бросается к дыре в полу каморки, к потайной лестнице. И я устремляюсь вслед за девицей Тибо. У меня нет выбора. Когда я пересекаю площадку парадной лестницы, сердце теснит, словно кто‑то перекручивает мне грудь исполинскими ладонями, выжимая ее, как тряпку. А от Пепена по-прежнему ни слуху ни духу.
В темноте девица Тибо бросается к поворотной панели в стене.
– Это дверь на лестницу для слуг, – поясняет она, закрывая за мной проход.
Мы все ниже спускаемся по квадратному лестничному колодцу, погружаясь во тьму, и с каждым шагом мои страдания усиливаются. Наконец ступени заканчиваются. Мы добрались до самых недр замка: это этаж для прислуги, отдельный мир, о котором я доселе ничего не знала.
Девица Тибо увлекает меня к следующей лестнице, в конце которой распахивает наружную дверь черного хода. Жуткий порыв ветра вышибает ручку у нее из руки, едва не срывая с петель дверь, и чуть не сбивает нас с ног.
– Держитесь в тени, – велит она. – Поближе к стене. Вас не будет видно из окон верхнего этажа.
Она устремляется к засыпанной гравием площадке, а меня начинает трясти. Я не задумываюсь над тем, чтó подразумевала девица Тибо, когда говорила, будто мой муж что‑то сотворил с ее сестрой и своей матерью. Мои мысли безраздельно заняты крошкой Пепеном. Если он бросится за нами, то промокнет насквозь или этот яростный, свирепый ветер унесет его в небеса.
Из мглы появляется какая‑то черная масса. Это лошадь мужа, которая пытается укрыться за башней. Девица Тибо хватает поводья и угрюмо смотрит на меня.
– Ну? – спрашивает она. – Садитесь. Уезжайте.
Мгновение мы смотрим друг другу в глаза, совсем как в тот день, когда я впервые приехала в это проклятое место. Затем я вставляю ногу в стремя, намереваясь сесть в седло боком, как подобает благородной даме, но передумываю и перекидываю ногу через спину лошади.
– Я буду справляться о моем песике, – говорю я, тщетно стараясь не плакать. – Если его найдут, я за ним пришлю.
Но я уже понимаю: грозящая мне опасность столь велика, а мои возможности столь ограничены, что, скорее всего, мы с моим милым питомцем уже не воссоединимся и я никогда не заключу его теплое тельце в объятия, не почувствую на своем лице его горячее дыхание. Не знаю, как пережить эту горестную разлуку, страшнее которой ничего не могу представить. Боль разрывает мое сердце в клочки. С моих губ срывается рыдание.
Сдвинув брови, девица Тибо внимательно смотрит на меня. Она снимает с головы чепец и протягивает мне. Я неловко ощупываю голову и только сейчас понимаю, что не удосужилась покрыть ее чем‑либо с момента падения из окна.
Натянув предложенный чепец на свою лысую, мокрую голову, я силюсь улыбнуться. Девица не возвращает улыбку, однако кивает, как бы принимая мою благодарность.
– Пошла, – говорит она и шлепает лошадь по крупу, заставляя ее тронуться с места.
Я спускаюсь с холма, миную деревню и еду дальше. Я скачу и скачу, не зная, куда направляюсь и что со мной станется. Слезы на моих щеках холоднее и бесконечнее дождя.
Спустя какое‑то время мой взгляд внезапно устремляется к горизонту. Бушует гроза, но я вижу, что небо вдали ясное. Оно усыпано бриллиантами, и чудится, будто между мной и этой бескрайней россыпью драгоценностей больше ничего нет и ничто не мешает мне прикоснуться к белому платью луны. Оно ярче солнца и манит меня к себе.
Стоя с подветренной стороны здания, я наблюдаю, как мадам Ортанс уезжает и стихия скрадывает силуэт удаляющейся всадницы.
Я собираюсь приступить к осуществлению своего плана, но беглая вспышка молнии высвечивает какой‑то предмет у меня под ногой. Я наклоняюсь и поднимаю его с гравия. Это промокший клочок бумаги с пурпурным узором, тот самый кусок обоев, который оторвала мадам, вываливаясь из окна башни. Я подхожу поближе к дверям замка, чтобы рассмотреть его в слабом свете, льющемся из вестибюля. На обрывке – фрагмент сценки, изображающей Жозефа с матерью на рынке. Обе фигуры остались на стене, и потому все, что можно увидеть на этом клочке, – круглая клетка, из раскрытой дверцы которой на свободу выпархивает певчая пташка.
