Я закрываю за собой дверь комнаты в башне и спускаюсь по лестнице, на ходу развязывая зеленую ленту, подаренную мне Жозефом много лет назад. Я ожидала, что сегодня вечером поквитаюсь с мадам. А поквиталась с ним.
Добравшись до вестибюля, я вижу, что большинство свечей в огромных, похожих на солнца люстрах, догорели. В помещении царит сумрак. Но еще не настолько темно, чтобы я не смогла разглядеть на пороге какой‑то пушистый шарик, совсем крошечный по сравнению с огромными входными дверями.
– Где, скажи на милость, ты был? – шепчу я, охваченная жалостью к маленькому созданию, которое теперь совершенно одно в этом мире. Любимый песик мадам Ортанс. Я просовываю под него ладони и поднимаю на руки. Интересно, помнит ли он, что всего несколько часов назад я приставила к его горлу нож?
Я сползаю на холодный пол, чувствуя, что у меня подкашиваются ноги, и устраиваю собачку у себя на коленях. Приятно чувствовать отрадное тепло и невесомость крохотного тельца. Хотя прошло всего несколько часов с тех пор, как я баюкала племянника, я уже скучаю по нему. Мне хочется скорее очутиться дома и ощутить запах и утешительную тяжесть маленького свертка, но мной овладевает усталость, настолько сильная, что я не в силах шевельнуться. Крохотный мальчик – все, что осталось от моей сестры. Я утыкаюсь лицом в юбку. Жизнь никогда не будет прежней.
Я неподвижно сижу там, в вестибюле; незаметно проходят часы, ветер штурмует стены замка, свистит над крышей, бесчинствует в саду, терзая кроны деревьев. Когда сквозь наддверные люнеты просачиваются первые, робкие солнечные лучи и падают на пол у моих ног, я наконец проваливаюсь в сон. В какой‑то момент мне чудится какой‑то шорох. Но когда я вновь открываю глаза, в вестибюле пусто и тихо. Буря почти миновала.
Навалившаяся тяжесть, какофония лихорадочных возгласов: «
Я резко просыпаюсь, ощущая собственное несвежее дыхание, оглядываю себя и заново поражаюсь. На мне до сих пор то же платье, что и прошлым вечером, я все еще одета как женщина на обоях. За ночь на голубом атласе расплылись и засохли огромные пурпурные разводы, словно сами обойные узоры стекли со стены и просочились мне прямо под кожу.
Я поднимаюсь, намереваясь вернуться домой и переодеться, но мое тело, продрогнув на холодных плитах пола до костей, окоченело. Я растираю шею и на секунду замираю. Откуда‑то сверху, издалека доносится шум: настойчивые, хриплые, однообразные звериные завывания. Прищурившись, я осматриваюсь. Мне кажется, я спала совсем недолго, но солнце уже высоко, и в лучах над светлыми квадратами пола пляшут мерцающие оранжевые пылинки. Опять слышится шум, на сей раз чуть более громкий, и до моего сознания доходит, что песик убежал.
Я неуклюже встаю на ноги и поднимаюсь этажом выше; лай усиливается, переходя в надрывный вой. Возможно, животное проголодалось, думаю я. А может, ему одиноко. Я ускоряю шаг.
На верхнем этаже так же пусто, как и в остальном здании, и, хотя собачьи завывания приблизились, они по-прежнему доносятся откуда‑то сверху. Я знаю, что есть только одно место, где может находиться это маленькое существо.
Винтовая лестница, ведущая в каморку в башне, скрипит под моими ногами; чем выше я поднимаюсь, тем холоднее становится воздух. Добравшись до комнаты сестры, я вижу, что дверь приоткрыта.
Изнутри выскакивает песик и тявкает, умоляюще глядя на меня своими большими глазами. Я пытаюсь утихомирить его и успокоиться сама, преодолеть одышку и дрожь в руках. Я открываю дверь пошире, и в нос мне бьет зловонный душок: смесь пота, сырости и перегара с резким запахом аммиака. А также чего‑то еще. Чего‑то, что я ощутила еще минувшей ночью и приняла за благоухание лаванды. Это призрачный аромат одеколона, подаренного Ларе Жозефом.
Я вхожу. Хозяин замка висит в самом центре комнаты, мягко покачиваясь на веревке, перекинутой через балку на потолке. Я бросаюсь к нему, спотыкаясь о стул, валяющийся возле двери. Прикидываю, не следует ли мне обхватить Жозефа за ноги, приняв на себя его вес, чтобы он мог вздохнуть. Но когда я протягиваю руку и дотрагиваюсь до его ладони, кожа на ней оказывается ошеломляюще холодной.
Ставни были распахнуты, и хлеставший сквозь разбитое окно дождь намочил тело Жозефа: с него капает вода, волосы облепили лоб. Но светлые глаза широко распахнуты, а на приоткрытых губах играет странная просветленная улыбка.
Опустившись на колени, я натыкаюсь пальцами на какой‑то листок. Это Ларин портрет, нарисованный мной много лет назад. Я держу оторванный с одного края рисунок на ладони и вспоминаю, какую острую боль он причинил мне, когда я увидела его той ночью возле дома. Должно быть, именно на него смотрел Жозеф перед смертью, а потом портрет выскользнул из его разжавшихся рук. Он думал о Ларе. Вопреки всему его последний взгляд был устремлен на Лару. И все же…
