Я подношу рисунок к глазам и перевожу взгляд с портрета сестры на не залитые краской сценки на обоях. Только при непосредственном сравнении, таком, как сейчас, можно увидеть, как похожи изображения Жюстины Оберст и Лары. Профиль Лары предстает в обрамлении из виноградных лоз и «бус», а профиль мадам Жюстины – на фоне полукруглого люнета. Они напоминают две редкие драгоценные парные камеи. Я никогда прежде не замечала этого.
В эту секунду все окончательно проясняется. Как далекий ландшафт, обретающий четкость, как обширная панорама, открывающаяся на рассвете. И хотя тому, что Жозеф сотворил с моей сестрой, нет оправдания, я припоминаю, что он всегда смотрел на нее, как на пришелицу из другого мира, видя в ней ангела или призрака. Он взирал на Лару с тем же отчаянным исступлением, с каким я взирала на него. Будто она могла все исправить.
Ужасная гибель матери на глазах у сына, уничтожение всех ее вещей, горе вечной разлуки – все это фатально повлияло на Жозефа, сделало его одержимым, порочным. Стало причиной его болезненного увлечения моей сестрой, заставило воссоздавать драгоценные моменты своего детства, запечатленные и увековеченные в картинках на обоях, с участием Лары.
Сознательно инсценируя каждый из этих моментов подобно спектаклю, в котором Лара, сама того не ведая, играла главную роль, Жозеф тем самым стремился освежить воспоминания о матери, укрепляя их, как укрепляют новыми крепкими балками и камнями речные берега, чтобы они не утекли водой сквозь пальцы; точно так же и я боялась, что с нашим отъездом из Марселя исчезнут мои воспоминания об отце. Но Жозеф, сберегая память о матери, так и не сумел понять, что выбрал неверную дорогу, сосредоточившись на разъедающей боли утраты и никогда не вспоминая о радости совместного, хоть и краткого, бытия.
В итоге эти обои и изображенная на них женщина поглотили его целиком. И только Ларина смерть положила конец ужасному повторению одних и тех же сцен, раз и навсегда перечеркнув пурпурные узоры.
Я бросаю взгляд в окно и замечаю, что открывающийся оттуда вид изменился. На краю сада, где рос платан, образовалась прогалина. На коре этого дерева Жозеф когда‑то вырезал две неровные буквы: «Ж. О.». Теперь я думаю, что они означали не «Жозеф Оберст», а «Жюстина Оберст». Жозеф запечатлел эти инициалы в память о матери.
Фабричные работники окрестили платан Деревом Свободы. Но ныне он лежит на траве, с корнем вырванный бурей. Ленты из ситца и цветной бумаги, которыми были украшены его ветви, исчезли.
Этот день лишен четких очертаний. Я думаю о Ларе, Жозефе и о том, что я могла сделать, чтобы спасти их. Я думаю о маленьком Ларином сыне – новом человеке, который совсем один в этом мире. Я очень нужна ему. А он – мне. Я думаю о своей матери, о Гийоме. О том, что на мне лежит вина за донос на мадам, в конечном счете приведший к аресту моей родной сестры. О том, что совесть будет мучить меня всю оставшуюся жизнь. И поделом мне.
К нам приходила тетушка Бертэ, и я видела, как моя мать рыдала у нее на груди, а та баюкала ее, будто ребенка. Я видела, как в замок вернулись слуги, как они разрезали веревку, сняли тело Жозефа и бережно, точно младенца, положили покойного молодого хозяина на кровать в его спальне. Когда‑то я думала, что не в силах расстаться с ним, но пришло время, и это оказалось легко.
Мне было неприятно смотреть на Жозефа, я отвернулась и заметила на прикроватном столике красивую шкатулку полированного, с красными прожилками дерева. Она была открыта. Я заглянула внутрь, ожидая увидеть пачку писем, носовые платки или флаконы с мужским одеколоном. И поначалу не различила лежащие в ней вещицы: шпильку для волос, льняной чепец, синюю пуговицу от кофты, расческу, перо. Ошеломительная догадка осенила меня, лишь когда я увидела самое маленькое из всего, что хранилось в этой шкатулке. Засушенное растение с поблекшими голубыми цветками с бледно-желтыми серединками. Эта сухая веточка незабудок была вплетена в волосы моей сестры на Весеннем балу.
Я некоторое время рассматривала эту странную коллекцию Лариных вещей, затем добавила к ним портрет сестры, который Жозеф носил при себе, и захлопнула крышку шкатулки. Эти предметы никогда не принадлежали Жозефу. Теперь они – собственность Лариного сына; это вещи его матери, которые он сможет потрогать и подержать в руках.
Добравшись до дома, где уже водворилась кормилица из деревни, я взяла малыша на руки и стала его укачивать, наблюдая, как он надувает губки и засыпает.
