Молодой человек благодарно улыбается, и, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды фабричных работников, мы обходим толпу, направляясь к длинному столу, уставленному бутылками вина и тарталетками. Мы почти добираемся до цели, когда у меня возникает странное ощущение. Краем глаза я замечаю, что неподалеку от нас образовалось свободное место. Сюда поодиночке, парами или по трое выходят люди. Я не придаю этому особого значения, пока первая пара, женщина и мальчик, не начинает танцевать. Вернее, они не танцуют, а принимают позу танцующих. Их руки зависают в воздухе, на лицах застывают широкие улыбки.
Как только первая пара замирает в неподвижности, выходят следующие двое: мужчина снимает кафтан и опускается на колени, женщина делает то же самое. Он достает из кармана кольцо и подает ей, женщина смеется, прижимает одну руку к груди, а другую протягивает ему. И они также застывают.
Затем наступает черед женщины, которая снимает с себя башмак, запеленывает его в шаль и качает на руках, как младенца. Она делает вид, будто напевает колыбельную, и, хотя с ее губ не слетает ни звука, мне кажется, я отчетливо слышу: «Послушай меня, дилли-дилли, я правду скажу. Полюби меня, дилли-дилли, ведь я тебя люблю». Минуту спустя и эта женщина обращается в статую.
Далее один мужчина опускается на четвереньки, другой сворачивается на полу клубочком, точно еж, рядом с первым. А потом, к моему величайшему изумлению, женщина садится на свернувшегося клубочком мужчину и начинает «играть» на спине другого, как на фортепиано.
Последняя пантомима, пожалуй, самая странная: очень высокий мужчина выставляет вперед одну ногу, а женщина, подобрав юбки, садится на нее боком, будто съезжает по перилам. Рядом с ними стоит мальчик, удивленно прижимающий ладонь ко рту.
Я пялюсь на пять эксцентричных живых картин, на одиннадцать совершенно неподвижных фабричных рабочих. И не могу отвести глаз. В этих сценках – в позах, выражениях лиц участников, чрезмерно преувеличенных, почти страдальческих – есть нечто гротескное. А еще нечто до боли знакомое.
Пол печатни уходит у меня из-под ног, звуки музыки искажаются и стихают. Предстающее передо мной зрелище – не веселая игра и не обман зрения. Это сценки с обоев в моей комнате, которые уже не заперты в стенах башни, но обрели способность следовать за мной повсюду, передвигаясь по скрипучим половицам, словно сонм преследующих меня призраков.
Я опускаю взгляд на свое платье. Одеваясь, я толком не разглядела его, но теперь, когда мой взгляд останавливается на первой живой картине, понимаю, чтó на мне надето. Женщина и мальчик застыли в тех же позах, что и мадам Жюстина с Жозефом на обоях. Весенний бал. Их позы воскрешают в моей памяти ту сценку и наряд матери Жозефа. Такой же, как сейчас на мне.
Высокий мужчина медленно поворачивает голову и смотрит на меня в упор. Губы его растягиваются в улыбке. Он поднимает длинный, с огромными костяшками палец и манит меня к себе.
Как только заканчивается контрданс, велят играть аллеманду. Это старинный парный танец, и я еще крепче сжимаю Жозефа в объятиях.
Я с самого начала знала, что он окажется прекрасным партнером. У него хорошее чувство ритма, он внимательный, не зажатый и не приставучий, как другие мужчины. Мы обходим друг друга, как того требует танец, Жозеф обхватывает меня за талию, притягивая к себе, и я обнаруживаю, что неспособна сдержать радостный трепет каждой клеточки своего тела. Я отчаянно надеюсь, что оркестр будет исполнять этот танец снова и снова, пока мы не упадем от усталости, но заключительные аккорды аллеманды стихают слишком быстро, и Жозеф отпускает меня.
– Мне пора, – говорит он.
– Останьтесь еще ненадолго…
– Я должен побеседовать и с другими.
– Пожалуйста, еще разок…
– Нет, Софи. – Его резкие слова подобны пощечине.
– Ваша жена не станет возражать, если это вас беспокоит. Кажется, она занята другим.
Несмотря на восторг, в который приводит меня присутствие Жозефа, его прикосновения, я не упускала из виду его супругу. Она сидит рядом с мужчиной в нелепом желтом наряде. Не знаю, кто этот человек, но он постоянно наклоняется к мадам, едва не касаясь губами ее лица, а та с трудом подавляет зевоту, но при этом постоянно шныряет взглядом по комнате, точно ящерица. Я оборачиваюсь, чтобы указать Жозефу на этих двоих, но в замешательстве понимаю, что их там уже нет.
– Кажется, моя камеристка сегодня занята, муженек, – раздается ледяной голос совсем рядом с нами.
Я столбенею. Это мадам, и она явно слышала мои последние слова. Я краснею, прижимаю ладони к щекам, гася румянец, и поворачиваюсь к ней лицом. Этой дамочке меня не запугать.
Позади мадам Ортанс, в нескольких шагах от нее болтается фатоватый тип в наряде тошнотворного оттенка. Жозеф взирает на хлыща так, будто оскорблен его присутствием, и ему требуется некоторое время, чтобы осмыслить сказанное женой.
– Что? – вскидывается он, обводя взглядом толпу.
Спутник мадам ухмыляется.
