Понимая, что меня ничто уже не держит в вестибюле, а идти больше некуда, я направляюсь в башню. Я думаю о том, что только что сказала Жозефу, и вспоминаю, как Софи прокралась сюда много лет назад. Как бы редко мы с ней сейчас ни виделись, я все равно ощущаю смятение, пылающее и клокочущее в ее душе, едва не переливающееся через край. Я беспокоюсь, что в один прекрасный день оно прорвется наружу, и тогда Софи совершит еще какой‑нибудь опрометчивый поступок, который окажется непоправимым.
Я начинаю подниматься по винтовой лестнице, постепенно замедляя шаг. Все эти годы я служила мадам, безропотно исполняя все приказы. И неукоснительно сберегала свое жалованье. Полагаю, отложенных денег хватит, чтобы обеспечить маме безбедную старость. А я сделаю то, о чем думала уже несколько месяцев. Спрошу у Жозефа, нельзя ли мне будет вернуться к работе в печатне, если я пообещаю, как положено, официально известить об этом мадам. Я поговорю с ним на следующей неделе. Навряд ли кто‑то станет возражать, если я соглашусь подождать, пока мне подыщут замену.
Войдя к себе, я поворачиваю ключ в замке, удостоверяюсь, что дверь заперта. И подхожу, уставившись прямо перед собой, к столу у окна, на котором сложено шитье, чтобы взгляд случайно не упал на обои. Я годами совершенствовалась в этом искусстве. Но все же бывают мгновения, когда мне не удается отделаться от этих навязчивых пурпурных узоров, и тогда мадам Жюстина напрочь исчезает с обоев, а ее место занимаю я. В таких случаях меня, как и прежде, бросает в дрожь, пульс учащается, и, хотя с головой много лучше, я смирилась с тем, что вижу на обоях странные вещи, – вероятно, это последствия неудачного падения с папиного фургона. И как бы ни пугала меня эта мысль, возможно, так будет всегда. Я на это обречена.
Я сажусь за стол и изучаю первую вещицу, которую мне предстоит заштопать. Но, протянув руку за нитками, чувствую, как дыхание у меня учащается и волоски на спине встают дыбом. В подобное состояние я впадаю по меньшей мере раз в день. За мной определенно наблюдают. Я оборачиваюсь на дверь. Она по-прежнему заперта. А единственный ключ от нее, не считая того, который тетушка Бертэ постоянно носит при себе, сейчас у меня.
Я бросаюсь с двери и, прижавшись к ней спиной, с бешено бьющимся сердцем оглядываю комнату. Здесь, наверху, никого нет, здесь никогда никого не бывает. И это самое жуткое. Я слышу, как по очереди, начиная с противоположной стены и далее по прямой, поскрипывают половицы, вижу, как они шевелятся одна за другой. Точно некто невидимый и неведомый шагает по комнате, направляясь прямо ко мне.
Я стою в печатне, среди толпы из нескольких сот человек. Сегодня вечером помещение приобрело совершенно иной вид, яркий и праздничный. Рабочие столы убраны, колонны перевиты гирляндами из весенней листвы, лент и цветов.
Оставив маму, я протолкалась к полированному деревянному помосту для музыкантов, чтобы посмотреть на Жозефа, который взобрался на него и обращается к собравшимся.
Внезапно он умолкает. Взгляд его на ком‑то останавливается, и я сразу догадываюсь, что это моя сестра. У меня теснит грудь. Жозеф узнаёт ее даже среди сотен людей. Я не видела Лару сегодня вечером: когда мы с мамой пришли, ее еще не было; мне хочется, проследив за взглядом Жозефа, найти ее, но за спиной у меня плотная толпа, поэтому я остаюсь на месте.
Словно воодушевленный присутствием Лары, Жозеф разражается энергичным тостом, высоко поднимая бокал:
– Мы собрались здесь сегодня, чтобы повеселиться, так будем же есть, танцевать…
– Выпивать! – выкрикивает кто‑то.
– Да, – подхватывает Жозеф. – Выпьем!
И быстро осушает свой бокал под одобрительные возгласы и свист, после чего мужчины обнимают женщин за талии, а музыканты играют вступительные ноты кадрили.
Жозеф спускается с помоста и направляется в ту сторону, куда смотрел, когда произносил речь. Он собирается отыскать Лару и потанцевать с ней. Я быстро пробираюсь сквозь толпу танцующих, догоняю его и, поражаясь собственному нахальству, беру его под руку.
Жозеф поворачивается ко мне, толпа прижимает нас друг к другу, и я замечаю, как ему идет дымчато-серый атласный кафтан. Сегодня, в отличие от предшествующих недель, взгляд его совершенно ясен. На лице написаны сосредоточенность и целеустремленность. Его пропорции, идеальное соотношение щек, губ и подбородка, гармоничное сочетание оттенков кожи, волос и льдисто-голубых глаз вызывают у меня головокружение.
Моя смелость удивляет Жозефа, но он не сбрасывает мою руку.
– Простите, – говорю я. – В другой раз я бы так не поступила. Но нынче вечером…
Запас слов у меня иссякает. Я могу думать лишь о том, что посреди этого столпотворения моя рука все еще лежит на его руке, а сердце бьется в такт кадрили.
– Ну, потанцуйте же со мной, – продолжаю я, вдохновленная тем, что наши пальцы переплетаются. И тяну Жозефа, однако он, хоть и не выпускает мою руку из своей, сопротивляется.
– Я не люблю танцевать. И никогда не любил.
