— В последнее время ты слишком увлекся собой, меня это настораживает. Было сложно не заметить, на каком расстоянии ты ее держал после трагедии. Уверен, что и она это чувствует. Закономерно, что вы отдалились — слишком долго жили порознь — но поиграли, и будет.
— И давно ты готовился заглянуть под одеяло нашей кровати? — спрашиваю жестко. — Внуки, отдалились. К чему этот разговор?
Переживания это одно, но нравоучения выслушивать совсем не хочется. Это мой брак и мои проблемы, когда в них лезут посторонние — раздражает. И я уже достиг того возраста, когда отец стал посторонним.
— Сын, я воспитывал тебя обязательным человеком, учил нести ответственность перед близкими. Не знаю и не хочу знать, в чем причина глупой улыбки на твоем лице, но прекрати это немедленно!
Слова отца ударяют под дых. Как я уже отмечал, лгать никому не собирался, но одно дело встать, постучать вилкой по бокалу и во всеуслышание признаться, что я подлец, и совсем другое быть пойманным на задирании юбки. Но есть нечто еще более обидное: отец даже мысли не допустил, будто моя радость — следствие радости, а не глупости. Будто все лучшее у меня уже есть, и желать иного — что зарываться сверх меры. То есть по сути он только что посоветовал мне «немедленно прекратить» быть счастливым.
Видимо недаром мне вспомнились обстоятельства брака с Верой. Неужели ситуация повторяется? Я снова вижу то же самое неодобрение, что и в детстве. И неужели только мне оно кажется нелепым, неуместным и неуважительным? Да, я всегда знал, что долг для нашей семьи не пустой звук, знал, что каждое мое действие будет рассматриваться под микроскопом, и в первую очередь родными, но не представлял, что однажды это станет сродни смирительной рубашке. В конце концов, есть же вещи более важные, чем репутация. Я столько лет не видел смысла лежать в постели, обнимая женщину рядом, что сегодняшний день стал откровением. И мне пытаются донести, что это правильно?
— У тебя что-то еще? — холодно спрашиваю отца.
Дьявол, не хочется воевать с отцом, но если придется — я это сделаю. Предупредительность задолбала.
— Да. — Он делает вид, что не заметил моей вспышки злости. Продолжает как ни в чем не бывало:
— Мне передали, что на твое имя пришло заказное письмо от строительной компании.
— Верно. Прислали отчет об экспертизе стройматериалов. Наши юристы назначают слушание по делу компании «Аркситект».
— Я в курсе. Их представители уже звонили мне, — отвечает отец, задумчиво барабаня пальцами по столешнице. — Говорят, они предлагали тебе урегулировать вопрос мирным путем, но ты отказался.
— Именно так.
Новый перестук пальцев.
— Отступные предлагают более чем достойные.
— Значит, очень виноваты, — язвлю.
Что удивительно, слова отца не вызывают во мне никакого отклика. Даже малейших колебаний нет. Я столько недель жил в страхе ослепнуть, что тысячу раз успел проклясть свое решение повременить с операцией. Да, закончилось все хорошо, но риск не стоил того. Однако господа из «Аркситект» осмелились оценить молчание моей совести в рублевом эквиваленте. Подумали, что звон монеток заглушит ее голос и позволит не думать о возможном повторении трагедии? Ну уж нет, пусть судьи решают, кто неправ и насколько.
Да и Жен я обещал…
— Мне одному кажется странным, что не сумев купить меня, эти люди обратились к тебе?
— Я не собираюсь действовать за твоей спиной, но прошу еще раз подумать. Будет долгая тяжба, и если компанию разгонят, без работы останется немало людей.
Людей? Интересно, он серьезно беспокоится лишь о рабочем классе?
— Мне жаль, — ровно. — Ну раз так, то предлагаю нам с тобой искупить вину перед миром и затеять новый проект со множеством рабочих мест.
— Множеством мест для других людей, — поправляют меня. Что и требовалось доказать.
— Пап, посмотри на меня, — прошу, наклоняясь к столу. — Видишь меня? Я мог не выжить, как остальные наши сотрудники, находившиеся в здании.
После этих слов отец садится прямее и хмурит брови. Все же ему неприятны мои слова. Это хорошо, а то он так профессионально разыгрывает невозмутимость, что иногда я начинаю в нем сомневаться: жесткий или просто жестокий?
— Я не устаю благодарить небеса за то, что с тобой все хорошо, но не придавай случившемуся больший смысл, чем есть на самом деле, Кирилл. Ты поставил трагедию во главу угла. Это не возмездие, не карма, не воля Всевышнего и не краеугольный камень твоей жизни. Просто несчастный случай… — После этого отец прерывается и с удивлением спрашивает: — Почему ты опять улыбаешься?
Кажется, я перестал контролировать выражение своего лица. Следовало бы вести себя осторожнее, да разве усидишь спокойно, когда так тянет немедленно сесть в машину и поехать к ней — девушке, рядом с которой действительно хочется быть?
— А настолько ли ты, отец, уверен, что этот случай принес мне несчастье? — спрашиваю то ли у него, то ли у себя.
