Милки работала в "Сладком королевстве" продавщицей, а до того жила в Лондоне. Но во время одной из бомбардировок ее ранило на улице осколком, и с тех пор она так панически боялась войны, что постаралась уехать от нее как можно дальше и добралась до Хогсмида. Милки была сквибом, но относилась к этому философски — привыкла. Хотя в глубине души, кажется, страдала и очень мечтала выйти замуж за волшебника, в надежде, что хотя бы дети будут нормальными.
Характер у Милки был веселый и легкий, она любила ни к чему не обязывающие приключения и новизну. Уж не знаю, кто первым из факультетских старшекурсников открыл в ней это свойство и нашел ему практическое применение — но за четыре или пять лет, что Милки прожила в Хогсмиде, она инициировала во взрослую жизнь не одно поколение слизеринцев. А в этом году наша компания узурпировала Милки для себя, пресекая попытки кого-либо с других факультетов завязать с ней знакомство.
Обычно, когда у нас были выходные в Хогсмиде, а у Милки — свободный день, мы уходили с ней на окраину деревни, где уже начинался лес, и там жгли костер, пекли в золе картошку, пили сливочное пиво и болтали о всякой чепухе. Милки была благодарным и нетребовательным собеседником. Ее смешили истории о наших школьных проделках и восхищали рассказы об учебных дисциплинах, которые нам казались скучными, а ей, сквибу, — недоступными и потому фантастически прекрасными. Милки вообще очень любила магию, и мы изощрялись, как могли, чтобы ее развлечь, — создавали для нее из воздуха букеты орхидей, запускали в небо фейерверки, осыпали ее золотым дождем. Это были, конечно, примитивные фокусы, достойные первокурсников, но Милки радовалась и тому.
В начале любой из таких наших посиделок Милки всегда была невероятно капризна и разборчива. Чтобы удостоиться права пойти с ней в лес, нужно было поразить ее воображение чем-нибудь этаким. Чаще прочих это удавалось Эйвери — Милки вообще ему симпатизировала. Но после третьей или четвертой бутылки сливочного пива она становилась куда сговорчивее, и там уже шли все остальные по кругу.
Зимой мы с Милки отправлялись в "Кабанью голову" — тогда это было место с очень сомнительной репутацией. Встретить там кого-то еще из студентов или преподавателей было маловероятно, а остальным посетителям до нас не было никакого дела. Денег, чтобы снять комнату на час, ни у кого не было, и мы умудрялись уединяться с Милки для быстрого общения в самых странных местах — то в туалете, то вообще в закутке под лестницей. Бармен, кажется, обо всем догадывался, но нас не прогонял.
Вспоминая об этом, я поражаюсь нашей беспечности. Подростки военного времени, рано узнавшие об изнанке жизни, во многих вопросах мы все равно были ужасно наивны. Нам не приходило в голову использовать магловские презервативы (даже если бы в Хогсмиде времен войны их можно было достать), потому что это считалось неромантичным, немужественным и вообще пригодным только для маглов. Мы не думали о том, что Милки может забеременеть или заразить нас всех чем-нибудь — вряд ли она расточала свои ласки только студентам Хогвартса... Но, видно, нам просто везло, как всем новичкам, и ничего ни разу не случилось.
Альфард с нами к Милки не ходил и брезгливо морщился, когда мы о ней упоминали. Не участвовал в наших "посиделках" и Том. Как ни странно, это немного примирило меня с ним, потому что теперь я уже не чувствовал собственной ущербности — мол, у него есть девушка, а у меня нет. Том, наоборот, оказался по сравнению с нами в невыгодном положении, ведь, зная характер Минервы, было сомнительно, что она позволит ему до свадьбы нечто большее, чем поцелуй в щечку. Розье и Нотт зазывали его с нами, дразнили монахом и предсказывали всякие неприятности от воздержания. Том отшучивался, но так ни разу и не пошел.
***
В конце октября Риддлу пришло письмо от Долохова, отрывки из которого он вслух читал в спальне. Тони был в тренировочном лагере где-то недалеко от Глазго — более точные сведения приводить было нельзя по требованиям военной цензуры. Жилось ему там, судя по всему, неплохо — по выходным военнослужащих отпускали в соседний магловский городок.
