Единственным серьезным очагом сопротивления оставалась квиддичная команда. Капитаном в прошлом году стал Эдриен Дэйвис. Раньше они с Томом неплохо ладили, но сейчас Дэйвис, видно, слишком сильно чувствовал угрозу своему авторитету — ведь капитан обычно имеет на факультете большой вес. А тут его, выходит, оттеснили на задний план, и кто? Мальчишка на год младше. Что с того, что он староста? Чего ради заводит свои порядки?
Началось с того, что из команды выгнали Нотта — по какому-то надуманному предлогу, кажется, за опоздания на тренировки. Потом Дэйвису удалось заручиться поддержкой почти всего четвертого курса, где учился ловец, Абраксас Малфой, которого сокращенно звали Касси. У Касси было худое узкое лицо, светлые, почти белые волосы и упрямый взгляд. Он происходил из семьи разбогатевших производителей котлов откуда-то из Уилтшира. Говорили, что у деда Касси деловая хватка была как у бульдога, и он буквально душил конкурентов. Фамилия его в те времена звучала как "Мэлфорд", но, поднявшись в высшие слои, дед Касси решил ее облагородить и переделал на французский лад. Очень скоро он узнал, что совершил ошибку, — добрые люди разъяснили значение красивого словечка "Malfoi"[6], — но решил оставить все, как есть, к сведению соперников. "Пускай не верят, так и надо, я вот тоже никому не верю, — говаривал он. — А если еще начнут бояться, так мне же лучше".
Понятно, что в такой семье и внук отличался сильным характером — во всяком случае, еще на первом курсе, когда Абраксаса Малфоя дразнили из-за дурацкого имени (дедушка считал его очень аристократичным), Касси быстро отбил у насмешников охоту язвить. Он пользовался большим влиянием на своем курсе, и именно ему бы стать лидером и войти в "ближний круг" — но Касси не желал подчиняться и выбрал войну. После нескольких жестоких, но не достигших успеха карательных экспедиций со стороны нашей компании и ответных выпадов четвертого курса установилось вооруженное до зубов перемирие. Том решил не форсировать события — почему-то он был твердо уверен, что Малфой никуда от него не денется.
После того, как на факультете заметили, что мы с Риддлом в ссоре, Дэйвис принялся предлагать мне дружбу, очень явно и неуклюже. Я ее не отвергал, но и принимать не спешил. Компания Дэйвиса мне не нравилась — там не было таких интересных разговоров, как у нас, не было такого риска и азарта. Шутки были не особо изобретательны, а войну с Томом они вели слишком примитивно, в лоб, что называется. Помогать им против своих я не собирался, перемывать кости Тому в обществе Дэйвиса — тем более, а на его расспросы отвечал уклончиво. Уж слишком капитан квиддичной команды был любопытен: о чем, мол, рассказывает нам Маркус Флинт, не симпатизирует ли он Гриндельвальду... Вскоре у меня появились подозрения, что Дэйвис-то и доносит на нас директору, стараясь убедить того, что в компании Риддла ведется агитация в пользу немцев и чуть ли не создается подпольная ячейка помощи Гриндельвальду. В условиях войны, при всеобщей шпиономании, это было серьезное обвинение. Люди иной раз попадали в Азкабан и за меньшее.
***
Дэйвис был не первым и не последним, кто мечтал отомстить Тому за обиды, очень может быть, что и вымышленные. За свою жизнь я почти не встречал людей, которые были бы равнодушны к Риддлу. Одни его боготворили, другие пытались уничтожить, но всегда были затронуты некие сильные чувства. При этом желающих общаться с Томом было намного больше, чем тех, кого он приближал к себе. Не попавшие в число избранных зачастую начинали мстить — так отвергнутая любовь иной раз перерастает в слепую ненависть. И тогда, и в дальнейшем самыми упорными и яростными противниками Темного Лорда становились те, кто надеялся на его благосклонность, но не получил ее.
В то время я более чем хорошо их понимал. Временами я почти ненавидел Тома. Это было совершенно иррациональное чувство, ведь никто, кроме меня, не был виновен в разрыве. Но меня снедала жажда мщения. Причем, в отличие от Дэйвиса, орудие мести все время было у меня в руках, и я мог пустить его в ход в любой момент.
Держать у нас в спальне тот самый зашифрованный дневник и кольцо с черным камнем я не рисковал и нашел для них другое укрытие — спрятал в библиотеке на нижней полке одного из шкафов, за слежавшимися от времени стопками газет тридцатилетней давности. Судя по слою пыли, туда годами никто не заглядывал. Достать дневник и переправить его в аврорат было бы делом нескольких минут. Иногда искушение становилось настолько сильным, что я боялся даже подходить к библиотеке.
Конечно, рано или поздно, даже много лет спустя, со мной рассчитались бы за предательство. Но удерживало меня вовсе не это. Остатками разума я понимал, что на самом деле хочу не мстить Тому, а, наоборот, с ним помириться — просто злость заставляет меня действовать таким извращенным способом. Так ревнивая жена, узнав, что муж завел любовницу, подливает ему яд в кофе, хотя в глубине души желала бы вернуть его, а вовсе не убить…
