Игры. Нерассказанное [сборник] полностью

Интересно, подумала я, кто он. Уж не посредник ли Тобиаса Хоторна? И если так, почему задержался в городе? А может, это репортер, решивший дождаться, пока новость о пожаре сойдет с первых полос, и представить ситуацию под другим углом.

Как бы там ни было, я решила не показывать, что заметила его интерес. Он дождался, пока кассирша начнет пробивать мои покупки, и только тогда заговорил:

– Мне тут сказали, что ты Руни.

Я рассовывала продукты по пакетам, не поднимая на него глаз.

– Не стоит верить всему, что говорят.

Я вернулась к себе в квартиру и выждала какое-то время – я боялась, что за мной по-прежнему ведется слежка. По пути к маяку я через каждый десяток шагов тревожно оглядывалась, но в бараке ни словом не обмолвилась о подозрительном мужчине из магазина. Только принялась молча распаковывать покупки.

– Где мои лимоны? – спросил Гарри со своего матраса.

Джексон подошел ко мне и, понизив голос, спросил:

– А где бурбон?

Я едва заметно покачала головой. Бурбона я не купила.

– Ему больно, Анна. – Джексон и в лучшие времена не славился красноречием, а сейчас ему тем более было не до витиеватых фразочек. – Ему все хуже, – без обиняков заявил он. – Все хреновее и хреновее.

– Так быть не должно, – тихо ответила я. Правда же? С непривычной робостью я подошла к пациенту.

– Не трогай меня, – сказал он. В этот раз в голосе не было ни плавности, ни мрачности, ни многозначительности.

Черт, ну почему я не купила ему этот гребаный бурбон?!

Я коснулась ладонью его щеки, а другую руку положила на лоб. Какой горячий.

– Не особо-то и хочется, честное слово, – пробормотала я, а сама продолжила осматривать и ощупывать раны.

Уже скоро стало понятно, что любое прикосновение, даже самое что ни на есть бережное, причиняет ему нестерпимую боль.

Что-то не так. Я проверила все, кроме ожогов на груди. Пока я собиралась с духом для этого рывка, взгляд зацепился за что-то у самого краешка матраса. Там лежал крошечный, причудливый бумажный кубик. Этот лист он раз тридцать сложил, а то и больше.

– Это ты сложил, – сказала я отнюдь не с вопросительной интонацией.

– Ага, бумагу у Джексона выиграл, – отозвался Гарри. Он смотрел на меня слегка остекленевшими глазами.

Я снова коснулась его лица, и подозрения подтвердились. У него жар.

– Вопрос вот в чем, Анна Слева Направо и Справа Налево, – хрипло прошептал Гарри. – Сможешь ли ты развернуть его, не порвав бумагу?

Пока он не забылся прерывистым сном, я не притрагивалась к кубику. К этому моменту я уже успела осмотреть ожоги на груди.

И увиденное меня совсем не обрадовало.

На следующий день, в обеденный перерыв, я пошла не в столовую, а в отделение неотложной помощи. Неподалеку от входа стоял торговый автомат – и я направилась к нему. Подобраться ближе к приемному покою и не вызвать подозрений у меня вряд ли бы получилось.

Нужно было придумать, как мне проникнуть за двойные двери. Как поговорить с кем-то из травмпункта. А главное – как вынести тайком приличный запас физраствора, полный курс внутривенных антибиотиков и, если повезет, немного морфия.

У меня в голове не укладывалось, что я и впрямь сюда пришла, что обдумываю рискованный план, который, возможно, перечеркнет всю мою жизнь, и все ради него, – но другого выхода не было, разве только признать, что мы с Джексоном попали в капкан и бескровным путем из него не выбраться.

Спасти Кэйли я не смогла, но, может, хоть теперь справлюсь… У меня нет выбора.

Когда я покупала в автомате уже третью пачку печенья «Орео», на соседний стул села моя начальница.

– Вас кто-то сюда позвал? – осторожно спросила я.

Она многозначительно на меня покосилась.

– Думаешь, я и сама не вижу, что происходит в моей больнице?

Большинство докторов, наверное, оспорили бы утверждение, что больница принадлежит одной-единственной медсестре из онкологического отделения, но мне хватило ума не возражать.

– Может, расскажешь, что ты тут вьешься? – спросила она.

Я покосилась на заветные двери, за которые так хотела попасть.

– Подумываешь пойти практиковаться в неотложку, когда придет время сменить отделение? – предположила она. – В травму? А может, лучше в ожоговое?

У меня перехватило дыхание. Нет, она точно не знает. Не может быть.

– Анна, ты не смогла бы ее спасти.

Ее. Она решила, будто дело в моей сестре. В моем горе.

– Возможно, – ответила я. – Но, может, смогу помочь кому-то другому. – Я сглотнула и добавила: – В следующий раз.

Начальница смерила меня взглядом.

– Так уж вышло, что кое-кто в ожоговом передо мной в долгу, – наконец сказала она.

В тот день в ожоговом отделении я узнала много нового, но больше всего меня поразило вот что: оказывается, самую сильную боль пациенты испытывают, когда им делают перевязку. Мне вспомнилось, как Гарри жаловался, что ему кажется, будто с него заживо сдирают кожу, как он смотрел на меня, пока я обрабатывала его раны, и молчал.