– Ты с понтом гитарист? Круто играешь, да? – обступили они меня. Говорил Длинный.
– Ну, играю.
– А что играешь?
– Да все играю.
– Ты типа ансамбль организовал и решил, что теперь все бабы твои?
– Да не все. Зачем мне все. – Некуда было мне отступать.
– А что с Викой у тебя? Вика тебе нравится? – Высокий мелкими пощечинами дразнил меня, пытаясь задеть лицо, я уворачивался, понимая, что без драки не обойдется. Я понял, что это тот самый Быстров, про которого сочиняла Вика. – Не бойся, отвечай, когда старшие по званию к тебе обращаются. Вижу, что нравится. А ей нравится, как ты играешь на гитаре. Нравится же? Сам знаю, что нравится. Бабы без ума от гитаристов. Может, и нам споешь? – обернулся он к двум своим корешам. Те загоготали в ответ. – Вдруг нам тоже понравится, и мы тебя отпустим. Ну что, сыграешь напоследок, пока у тебя все целое? А то сломаем тебе руку.
– Ой, только не надо портить имущество.
– А ты шутник, да? Ты все шутишь, а мы нет. Будешь играть?
Я не понимал, на что они намекают. Мне хотелось быстрее от них отвязаться.
– Гитары нет, – собрал я свои пальцы в кулаки и втянул в рукава.
– Тебе еще гитару. Играй на клюшке, ты же умеешь на клюшке. Гитару ему. Больше ничего не хочешь? – Неожиданно Длинный ткнул мне кулаком в челюсть. Я не успел увернуться, но устоял. Следом верзила хотел добавить другой рукой мне по лицу наотмашь, но я ее перехватил. Завязалась драка. Я успел дать Быстрову коленом в живот, после чего двое его дружков повалили меня на землю. Длинный придавил мою левую руку: – Саня, режь ему руку, режь.
– Где резать-то? – задрожал голос Сани. Розочкой от бутылки Саня проткнул мне ладонь и порвал сухожилия (это выяснилось позже). Я почувствовал резкую боль и на мгновение отключился.
– Все, валим, – услышал я голос Длинного, очнувшись. Лежа, я посмотрел на свою руку. Из ладони хлестала кровь. Я поднялся и пошел в сторону дома. В голове шумело. Под ногами хрустела снежная симфония в два такта. Свежий снег играл одну и ту же композицию из двух аккордов. Кровь капала на белый снег, оставляя следы, словно я должен был запомнить дорогу, словно когда-нибудь мне придется вернуться туда, где оборвали мою первую струну.
В голове все время стучала песня, которую мы учили на уроке пения: «След кровавый стелется по сырой траве». Я старался не думать о ране, я думал только, как теперь клюшку буду держать, потом о снеге. Нашел под ногами ледышку. Мне нравилось, как скрипел снег с первыми холодами, но весной эта музыка начинала доставать. Этот мотив перебивал страх, что так из меня вся кровь вытечет, пока дойду до дома. Я прижимал руку к груди и шел сквозь прохладный апрель. Мороз мягкий, как девочка, играл на щипковых, но я не чувствовал холода. Рука горела, как факел, в котором кипела кровь. В жилах смешались горькая обида, жажда мести и как я теперь буду играть?
Скоро «отряд, который шел по берегу, а вместе с ним и командир полка, раненый», скрылись за горизонтом. И уже на подходе к дому в голове завелся какой-то свой мотивчик.
Дома меня встретила мама.
– Максим, что с рукой? – охнула она.
– Упал, – ответил я коротко, присев на трюмо в коридоре квартиры.
– Разве так падают? – осторожно взяла она мою истекающую кровью руку, посмотрела на запекшуюся вокруг раны кровь. На мгновение рука ныть перестала, словно она уже была не моя, а наша с матерью общая.
– Падают, люди падают еще и не так, – вспомнил я трех своих обидчиков. На глаза навернулись слезы.
– Пошли. – Мама на ходу накинула на себя пальто и быстро сунула ноги в туфли.
– Куда?
– К доктору.
Мать повела меня к своему знакомому доктору.
– Упал? – спросил меня подвыпившим голосом врач, осматривая руку. Я кивнул молчаливо в ответ.
– Прямо на стекло? – усмехнулся он.
Я снова кивнул.
– Понятно, – вернул он мне руку.
– Сухожилия порваны, – сказал он матери. – Ничего, сейчас зашьем. Я сделаю анестезию, будет немного болеть, но терпимо.
Несмотря на спиртовой выхлоп доктора, руки его были послушны. Через некоторое время мы втроем: я, мама и моя упакованная в бинты рука уже шли домой. На пути к дому анестезия стала терять силу и меня начало накрывать дикой болью. Боль была совершенно жуткая, хотелось кричать, я только стискивал зубы. Уже дома мама позвонила Гришкиной матери. Она прилетела как скорая, у которой в аптечке чего только не было. Она служила не только главным фельдшером в полку, но и просто хорошей доброй женщиной.
Она посмотрела на нас бледнолицых. Поставила свой чемоданчик на стол и открыла:
– Я тебе сейчас вколю морфий. И боли твоей как ни бывало.
– А что это? В те дни я как раз слушал альбом Morpheus Sister и все время думал, что же это за штука такая – морфий.
– Это такое лекарство против боли.
