Несколько раз Быстров-старший заходил к родителям, но отец его всякий раз посылал подальше. Это моральное удовольствие было дороже всяких денег. Потом он ходить к нам перестал, отдал свое чувство вины кому-то другому, выше рангом. Быстрова-младшего влиятельный отец как-то отмазал. Короче, сынок его отделался легким испугом.
Все мы приходим в этот мир из детства. Макс тоже пришел в себя. Веки его задрожали, зрачки увидели титры. Это значило, сеанс детских фильмов закончился и начнется настоящая жизнь.
Он снова увидел лед и себя бегущим срывать лавры за победный гол, как обычно делают все хоккеисты после забитой шайбы, они прокатываются вдоль скамейки запасных и собирают этот лавр с протянутых рук всей команды. Если бы не это нелепое падение.
Я бегу рядом с камерой, я вижу в объектив открытые глаза Макса, которые лежат на носилках вместе с его головой и телом, в них до сих пор крутится повтор этого гола. Хоккей – вот и все, что в настоящую минуту беспокоит этого парня, и никакая сила, никакой силовой прием не сможет его выбить из азартной игры.
Я приближаю камеру и смотрю на самое дно его яблок. Вижу, что там все еще крутится забитый гол, а потом удар. Он был такой силы, что Макс лежит без сознания, он обездвижен, игроки пытаются его поднять, но он не в состоянии, и хоккеиста увозят с площадки на носилках. Мне больно на это смотреть, как и всем болельщикам. Я увожу камеру. Она начинает показывать трагические удивленные лица трибун и скамейки запасных (барабанная дробь).
Макса на носилках выкатывают в двери выхода с хоккейной площадки. Здесь трансляция обрывается и подсознание ставит детский фильм.
Вика идет по длинному коридору больницы, где-то там в одной из палат лежит Макс.
Белые стены как символ белой полосы в жизни. Вика волнуется до тех пор, пока не находит Макса веселым и красивым.
