Агония и пламя. В тысячу раз хуже, чем ожог от дракона. Я в жизни не кричала так громко; звук вырывается из моего горла, тело выгибается на кровати, как будто пытается сбежать от самого себя. Аид не останавливается. Он льет больше и больше. Потом переворачивает меня, чтобы вылить еще на выходное отверстие на спине.
Я кричу, пока голос не срывается в хрип, а потом наступает тьма и обрушивает меня в себя так быстро, что это похоже на дикий полет по реке из водопада Аида на Олимпе.
– Нет! Лайра! – я слышу, как кричит Аид.
Но я слишком глубоко в темноте, и в первый раз я проваливаюсь в полное, истинное забытье.
Когда я снова открываю глаза, в голове уже не стоит туман и хоть все тело задеревенело и болит от долгого лежания, но никакой другой боли я не чувствую. А еще с меня сняли почти все трубки, так что это тоже к лучшему. Вместо Аида у моей постели сидит Харон и читает любовный роман. Я улыбаюсь. Не думала, что ему такое нравится.
– Хорошая книга? – хриплю я.
Он опускает ее и усмехается мне, а я моргаю. Боги и впрямь невероятно прекрасны.
– Я все спорил, называть тебя Спящей Красавицей или Белоснежкой.
Видимо, река Стикс сделала свое дело, и кровь Аида сохранила мне жизнь. Едва-едва, судя по ощущениям.
Прошло еще несколько дней или… сколько там. Я сейчас не особо слежу за временем. Помню только обрывки, но хотя бы в них не было боли, лихорадки и даже бреда. Только утомление по мере исцеления тела.
– Но ведь обе эти сказки – про смертный сон?
– Отсюда и споры. – Харон кладет книгу на столик рядом с креслом. – Учитывая твою бледность и волосы цвета воронова крыла, я склоняюсь к Белоснежке.
– Гефест может быть охотником.
Харон смеется:
– А Афродита – злой королевой?
Я качаю головой:
– Она не хотела, чтобы все обернулось так скверно.
Я видела, как она плакала до припухших глаз по бабушке Дэ. Эти эмоции были настоящими.
– Хм-м… А прекрасный принц? – Взгляд Харона становится острым, любопытным – и вовсе не праздным. – Похоже, у тебя есть несколько вариантов.
Нет смысла отрицать.
– Один – призрак, который любит меня только как друга. А второй – бог. Вряд ли у любой из этих перспектив есть будущее.
– Не говоря о союзнике, – говорит Харон.
– Тоже просто друг. – По крайней мере, пока ведутся эти игры.
О чем я ему не говорю, так это о том, что Аид был тем камнем, за который я цеплялась в этом водовороте. Визит Буна помог утихомирить мое чувство вины, помог дать мне цель, к которой можно идти, и то, ради чего можно жить. Но Аид?
Он был моим покоем. Он был моей силой. Моей безопасной гаванью.
Вот этого я точно не предвидела. Хотя, возможно, должна была.
– Я еще никогда не видел Аида… безутешным, – признается Харон. – Не настолько.
На минутку я пугаюсь, что высказала мысли вслух или что он умеет их читать. Но когда до меня доходят его слова, по моему лицу разливается жар. Я пытаюсь вести себя как обычно и нещадно с этим не справляюсь.
– Правда?
Харон изучает выражение моего лица.
– Настолько, что я испугался.
Я прекращаю изучать узор на одеяле и всматриваюсь в Харона.
– Испугался?
Он пожимает плечами:
– Он здесь царь, но я не мог заставить его уйти от тебя. Целыми
Но смысл мне понятен.
Кардиомонитор пикает быстрее, звук этот резок и очевиден. Ненавижу эти аппараты. Я рывком сдергиваю штуковину с пальца.
Линия выравнивается, и Харон выключает аппарат с не очень-то скрытой улыбкой.
– Ты не думаешь, что у тебя с ним есть будущее? Почему? Потому что он бог, а ты смертная?
Я не хочу заводить этот разговор, так что ничего не говорю.
Но он не отстает:
– Ты не похожа на тех, кто позволяет мелочам себе мешать.
– О чем ты говоришь?
– Что он тебе сказал про Персефону?
Я вжимаюсь обратно в подушку. А это еще с чего вдруг?
– Сказал, что она была ему как сестра. И что ее потеря опустошила его.
Харон отводит взгляд.
– Ну, хотя бы так.
– Что это значит?
Он качает головой:
– Это значит, что он с тобой откровенен. – И пронзает меня подчеркнутым взглядом: – Аид делится информацией по двум причинам: или ты входишь в его очень малый круг, или он использует это, чтобы что-нибудь от тебя получить.
– И какая причина моя?
Харон потирает тыльную сторону шеи.
– Надеюсь, что первая.
– «Надеюсь» – не очень многообещающе.
Харон издает невеселый смешок, но, кажется, он хочет, чтобы я дала Аиду какой-то шанс.
«Моя».
Притязание Аида – его слово – прыгает внутри меня, отскакивая от стенок.
Но то, как он заботится обо мне, ощущается не собственническим желанием обладать своей поборницей.
Я пытаюсь подняться в постели, и Харон берет подушку и осторожно подсовывает мне под спину. И как только я устраиваюсь, из меня испаряется весь боевой дух, и я на секунду закрываю глаза. Я не хочу нырять назад. С меня хватило.
Когда я снова открываю глаза, Харон еще здесь. Он спрашивает:
– Он сказал тебе?..
Щелкает дверь, и я смотрю прямо в ртутно-серые глаза.
