Спаситель вместе с двумя Своими семьями – мирской и духовной – переселился на короткое время в Капернаум. Конечно, такое временное слияние этих семей в одну оказалось во благо обеим. Его братьям было полезно общение с одухотворенными учениками, оставившими земные занятия, узнав в Иисусе (еще не почитаемом братьями) предвещанного Иоанном – Того, Кто не поддается словесному выражению; Его ученикам – соприкосновение с осененной святостью, естественной жизнью в семье Иисуса, особенно Марией с ее материнской заботой, которая смягчала их суровость, воспринятую от Иоанна Крестителя, и могла обратить ее в кроткую и в то же время священную человечность. Впрочем, краткого повествования недостаточно, чтобы уяснить себе цель, смысл и результат этого временного переселения. Наверное, Иисус, на которого особым образом указал Иоанн, хотел явить Себя галилейскому народу Тем, Кто, в отличие от Своего предшественника, не намеревается удаляться от людей, а хочет влиться в их жизнь. Но выступать на служение Он – ради Иоанна – пока не спешил.
Вскоре праздник Пасхи позвал Его в Иерусалим. Резким контрастом Его недавней радостной жизни, основанной на традициях отцов, предстали перед Иисусом здешние нравы – злые и греховные, с которыми Он в Своей жизни среди людей мириться никак не мог. Менял и торговцев волами, овцами, голубями допускали в передние дворы храма, должно быть, из уважения к толпам иудеев купеческого сословия, стекающихся сюда из других стран и способствующих дальнейшему расцвету не только культа жертвоприношения, но и самого Иерусалима. В результате, вопреки их воле, жертвоприношение превратилось для всего Иерусалима в одну из статей доходов. Источник дохода был тогда, как и сегодня, высшим божеством, которому все поклонялись.
Если допустить, что Иисус собирался объявить в Иерусалиме, что Он – Мессия, и повести Себя соответственно, то, думаю, все это было бы лишено живого блеска непосредственности и непреднамеренности. В нем жило и дитя, не желавшее мириться с тем, как подвергли позору Его Отца, и подобно обычному израильтянину, ощутившему себя ущемленным в своем священном праве, Он, видя такое глумление над Богом и ни с кем не считаясь, Он дал волю гневу. По Его убеждению, священная земля переднего двора храма – свободна и предназначена исключительно для молящегося народа. Столы менял, заграждающие проход, не должны находиться здесь. Для волов и овец Он приготовил кнут, чтобы на единственно понятном им языке («потому что не знают чужого голоса») объяснить им, что они должны убраться отсюда прочь. В повествовании нет и намека, что он применил кнут и к людям.
«И сказал продающим голубей: возьмите это отсюда и дом Отца Моего не делайте домом торговли». Он и не собирается скрывать, насколько близок Ему Тот, Чья слава здесь попирается, а в Его словах «Отца Моего» слышится упрек, что у них нет сыновних чувств к Богу.
Высокое уважение, которое Он уже снискал, то, как Он явно без всякой горячности совершил задуманное, и чувство собственной правоты, – все это объясняет, почему Ему никто не сопротивлялся, а даже охотно послушались, стыдясь за себя, а иные, люди благородные, может быть, даже испытывали к нему в душе благодарность. Такое позволительно человеку, на Которого с таким благоговением указал высокочтимый, не внушающий страха Креститель. Но некое знамение или чудо Он явить все же должен, думали они. Оба – Иоанн и Иисус – вели себя так, будто вернулись древние священные времена, когда жили великие мужи и творились великие дела Божьи. Но вот чудес Иоанн так и не сотворил, не творил их и Иисус, и потому иные, не слишком зоркие, видели в их поведении одну лишь самонадеянность и подражание великим мужам. Господь на это сказал следующее: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его». Здесь в понятии «храм» надо видеть три ступени развития. Вначале это «храм сей», честь которого Он пытался спасти, совершая тот поступок. Святость же храма определяется целью, которой он служит, и идеей, которую собой воплощает. Но в нем нарушено его священное устроение, союз с Богом, устав богослужения – вот это и «разрушьте». Не в буквальном смысле, пусть форма остается прежней, чуждый дух же – изгоните. Именно этот дух и делает устав богослужения подобным трупу, приводимому в движение чисто механически. «Убирайтесь поскорее отсюда! Я хочу его вновь воздвигнуть, вернуть к жизни»[46].
