– Стейн, это ты? – крикнул он на ходу. Он почти ничего не соображал, но не сомневался в том, что найдет здесь именно Стейнбъерна. Он это чувствовал. Чувство это было сродни тому, как деревья чувствуют приближение осени, птицы чувствуют шаги крадущегося охотника. В тот же миг, как он увидел Вонглу на тропе, Фабрис почувствовал, что со Стейнбъерном что-то случилось, а теперь не сомневался в этом, его накрыло отчаянием, что было холоднее приставленного к горлу ножа. Но через несколько шагов, пробравшись сквозь кустарник, Фабрис понял, что предчувствия снова его подвели.
Но это не было облегчением, это было новым отчаянием.
К одной из сосен, что стояла на самом краю обрыва, была привязана девушка. Лицо ее скрывала тряпка, но Фабрису было достаточно увидеть ее силуэт, чтобы узнать ее – это была Лия.
– Лия! – крикнул он, подбежав к ней. Трясущимися руками, что окончательно перестали слушаться, Фабрис содрал с нее тряпку и освободил лицо. Она была жива. Чувство облегчения и, одновременно с этим, еще большего отчаяния пробежали по его телу.
– Что случилось? Это был Рулу? – спросил Фабрис. Его трясло, он чувствовал – что бы здесь не случилось, во всем виноват он.
Лия ничего не ответила.
Когда Фабрис развязал ее, она не сдвинулась с места, лишь отвернула лицо и устремила взгляд вдаль, где над горизонтом висело вечернее солнце. Вид ее был таким, как будто Фабриса она все еще не заметила рядом. Она была похожа на попавшегося в силки зверя – в ней не было ни радости, ни благодарности, один животный инстинкт, призывающий сбежать отсюда как можно дальше.
– Так что, черт возьми случилось!? Это Рулу привязал тебя здесь? – с гневом проговорил Фабрис. Он почти ничего не соображал, тело его трясло от усталости и от нахлынувшей злости, которая пробежала горячей волной по всему телу. Злился он на себя, за то, что не пристрелил Вонглу три дня назад, на Лию, за то, что даже сейчас ей было нечего сказать. Но больше всего он злился на свою человеческую природу, на свою слабость и беспомощность перед этим суровым миром, где все и всегда невозможно понять. Впервые за все время, что он провел здесь, ему стало страшно.
– Спасибо, – проговорила, наконец, Лия. Она повернула свое гордое, перепачканное в грязи лицо в сторону Фабриса, глаза ее были красными, губы опухли. Он никогда не видел ее такой. Она была похожа на раненую волчицу, которая уже отчаялась бороться, но все еще не утратила своего хищного естества.
– Это Рулу привязал тебя? – еще раз спросил Фабрис. Злость в нем сменилась отчаянием, которое холодом пробежало по всему телу и вонзилось в сердце, словно стальной нож. Он сел в траву рядом с Лией, утер лицо. Теперь он окончательно не знал, что ему делать.
– Нет, – ответила Лия.
– Тогда кто?
– Неважно.
Фабрис усмехнулся. Ему было странно видеть, как люди на краю смерти продолжают держать обеими руками эту ледяную стену, за которой здесь принято скрывать истинного человека. Лии было что сказать, Фабрис знал это. Может быть, она даже готова была разрыдаться, стать мягкой и человечной, но она не могла позволить себе это из-за того, что рядом сидит он. Он спас ее, но сейчас был здесь лишним. Холодный ветер и скупое солнце уже были здесь и делились с Лией своим молчаливым сочувствием, другого ей было не нужно.
Не зная, что ему еще делать, Фабрис направил взгляд туда же, куда смотрела Лия, – в даль, где не было ничего, кроме водной глади и облаков.
– Раньше я считал, что человек бесполезное существо. Что если он не приносит тебе пользу, толка думать о нем нет, – проговорил Фабрис спустя несколько минут. Все это время они сидели молча, не он сам, не Лия, не замерший лес не издали ни звука, словно каждый ждал, что скажет другой. Усталость взяла свое – все нахлынувшие на Фабриса чувства притупились, огонь, что сжигал его только что, потух. Теперь, он ни о чем не думал и ничего не хотел, словно игра, в которую он играл, уже проиграна и нет никакого толку пытаться что-либо исправить.
